— Неужели тебе правда все равно? — спрашивает он с досадой.
— Разве ты не знаешь, что не все равно, что я люблю тебя и знаю: ты хороший мальчик, и ты всегда должен это помнить, даже если я злюсь на тебя и не нахожу ответа на твои вопросы.
— Я знаю, мам. Мне просто хотелось поговорить.
— Джошуа, милый, уже очень поздно.
— Прости, мам.
— Давай выпьем какао и ляжем спать.
— Я приготовлю, — говорит он. — Мам, неужели ты совсем не боишься смерти?
— Умереть — да, боюсь, когда перехожу через дорогу. Но мысль о том, что однажды я умру, меня не пугает, ведь так и должно быть, это в порядке вещей. Иногда мне кажется, женщины не делают из смерти такой проблемы, как мужчины. Настоящая проблема…
— Ну конечно, — перебивает он. — Потому что женщины получают от жизни меньше, чем мужчины.
— Да что ты говоришь.
— Ведь жизнь женщин… В общем, это мужской мир. — Серьезный, с круглыми глазами, сообщает своей матери этот очевидный и неприятный факт. — Я имею в виду, если вдуматься, чего может добиться мужчина…
— Джошуа, представляешь, если бы можно было жить вечно? Представляешь? Вот здорово.
— Дети, не шумите, я разговариваю по телефону. С Кейт.
— Ой, давайте поедем к Кейт!
— Она обещала нас загипнотизировать.
— Ну пожалуйста!
— Я же сказала, поедем в воскресенье. Мы как раз об этом и говорим.
— Подумай об этом, — произносит Кейт. — Для пятидесяти двух он неплохо сохранился, и…
— Нет, Кейт, пожалуйста, только не очередной мозгоправ, помешанный на Юнге!
— Ладно, ладно, никаких мозгоправов, никаких индуистских гуру, еврейских интеллектуалов и журналистов, старше тридцати пяти и свободных… Забудьте об этом, леди! А жаль… — вздыхает она. — Ты действительно любишь мужчин, правда… Но если задуматься о творческом самовыражении, о многих и многих мирах без и внутри — так ли важна парность?
— Важно присутствие.
— Закажи из Японии.
— В смысле?
— Ты разве не знала, что в Японии разработали абсолютно реалистичных, с температурой тела 96,8[127], с выделениями и прочим — вес, кожа, волосы, — красивый, все время тихонько рядом и молчит…
— Мне все-таки хочется, чтобы иногда он говорил.
— Можно запросто запрограммировать, будет говорить тебе что-нибудь раз в десять минут.
— Я в это не верю. Ты лично знаешь кого-то, у кого такой есть?
— Конечно, богатые люди из Голливуда. Стоят от тысячи долларов и выше. Кукла с внешностью Мэрилин Монро, наверное, стоит…
— Жуть какая.
— Но ведь работает. Мужчины клянутся, что не чувствуют разницы. Правда, женщин, у кого такие были бы, я не знаю, но лет через двадцать пять, а то и через десять, наверняка сделают идеальную компьютеризированную куклу.
— Жаль. Я бы сейчас охотно взяла напрокат для отпуска…
— Я не шучу. Они над этим работают. Разумеется, его запрограммируют разговаривать на разных языках, водить машину, катать тебя на лодке, играть в теннис…
— Наверное, мне все-таки хочется, чтобы другой оставался загадкой…
— И загадку они тоже запрограммируют… И, разумеется, снабдят его каким-нибудь антисуицидальным устройством; сама понимаешь, в таком положении поневоле хочется наложить на себя руки… Разве кто не грустно?
— Со времен Хиросимы не слыхала ничего грустней.
— Но этого не избежать. Разве же не ужасно! Я правда считаю, что романтическая любовь — великий тупик творческой эволюции. Большая ошибка Бога. Ладно. Иди уже к детям. Увидимся в воскресенье за ужином.
— Дедушка звонит…
— Ты же не поедешь этим летом опять в Европу? — трещит его голос в трубке на линии Гарфилд — Нью-Йорк.
— Но, папа, минимум раз в два года из Америки надо выезжать, чтобы не сойти с ума.
Как повторяются некоторые строки…
— Я же не выезжаю. — Произнесено веско в унылой гостиной на другом конце… — Вечно тебя тянет… А если война? Не забудь, где бы ты ни была, нужно сразу же зарегистрироваться в ближайшем американском посольстве, а если нет, ну, тогда пеняй на себя, придется разбираться самой, мне следующей осенью восемьдесят, я только что прошел полное обследование, мне заглянули в каждую дырку, взяли сто пятьдесят долларов за рентген, и знаешь, что обнаружили? Серу в ушах… Что ж, лети на все четыре стороны… Ты сама этого хотела, и я тебя благословляю…