Так незамужняя девушка, волосы спутанные, прическа высокая, что твой дом — старая бесформенная тоска, томящаяся по мужчине, который отыщет ей применение. Чушь. Она была лучшей студенткой в… Она играла Саломею в… И если бы не Эзра, она бы… Чушь.
«Так что у нас на обед?» В очереди в мясном ряду на площади Мобер; на лотках громоздятся глянцевитые железы, сердца, мозги и печенки. Рядками лежат ощипанные цыплята в одной и той же смиренной позе: гузки кверху, шеи свернуты и спрятаны на груди, голова торчит из-под крылышка. Ряды освежеванных кроликов лежат на спине в меховых сапожках, передние лапы связаны за головой, задние раскинуты — «Мам, что ты купишь?». Так кончается жизнь.
— Пусть сегодня решает Тоби… Будем решать по очереди… — выдавила Софи, но дети не захотели играть в эту игру.
— Нет, мама, решай сама, мы хотим, чтобы ты решила. Не давать же им снова спагетти…
— Как насчет le Self-Service[18]?
— Ура! Там есть автоматы.
— И мы закажем спагетти!
— Да! А я поиграю в автоматы.
— Нет, — отрезает Софи. — Я приготовлю жаркое.
Но они вытягивают ее из очереди, приплясывают впереди, воплощенное нетерпение, Джошуа берет ее за руку, добродушно, радостно, снисходительно, «Мам, не расстраивайся, — говорит он, — я знаю, ты считаешь, игровые автоматы дурно на меня влияют. Но ты не понимаешь, тут нужен навык… в общем, это познавательно, — заключает он и добавляет: — Ну мам, не смотри так. Тебе тоже не помешает развеяться…»
— Но почему? — ахает Эзра.
Он ошеломленно застыл в прихожей, так и не сняв галоши, пальто расстегнуто наполовину, лицо помятое после ночи в поезде.
— Я не хочу быть замужем за тобой, — повторяет Софи.
— Но почему, Софи?
Он смотрит так ошеломленно, точно и нет между ними разлада. Лицо его каменеет, зубы сжимают трубку, Эзра силится сохранять спокойствие. Сломлен, но гордости не утратил. Трудно не растрогаться. Эзра бывает прекрасен, вот и сейчас, когда он таращится на нее отупело, точно животное, оглушенное внезапным ударом, вид у него жалкий и одинокий — чужак, как будто его уже бросили, человек, которого она вышвырнула на улицу, с кем отрезала всякую связь. И если сейчас он уйдет, не сказав ни слова, она этого не перенесет.
— Значит, — произносит он с глубоким вздохом, — значит, вот что я должен выслушивать, когда приехал тебя повидать. Добирался двенадцать часов. — Он кладет на стол продолговатую коробочку для украшений. — Это тебе. Пожалуйста, прими и не благодари. Na ja[19]. Я идиот, — сухо произносит он, покусывая мундштук.
— Мы это уже обсуждали, — отвечает Софи, — и я написала тебе…
— Я полагал, мы все уладили, я полагал… что на тебя нашло? — Он говорит прерывисто, слезливо, однако исключительно спокойно о том, как они все обсудили и уладили в те три дня, когда он прошлой весной навещал ее в Париже — они всё решили, обсудили свои затруднения: Париж стал выходом.
— По-моему, я поступил более чем благородно. Много ты знаешь мужей, которые позволяют женам жить в Париже?
Что же до разрыва брака, Эзра, конечно же, не воспринял это всерьез, я никогда не принимал это всерьез, произносит он строго, с горечью и превосходством, снимает пальто, галоши и продолжает. Ответственный человек, под серьезным давлением, человек рассудительный, человек терпеливый, говорит с женщиной, недостойной его терпения, безответственной, неповзрослевшей, охваченной злобой и жаждой мести, движимой несбыточными мечтами, лишенной всякого чувства реальности; с женщиной, которую он когда-то любил и от чьего безрассудства он ныне обязан защитить свой дом и семью. Человек, обреченный исполнить этот жестокий долг.
— Горько мне, — говорит он.
Она не говорит ничего. Такие вещи всегда происходят ужасно и необычно, всегда застают врасплох. Это невыносимо.
— Может, хоть чаю выпьем? — предлагает он.
Она уходит на кухню. Она и правда не прочь угостить его чаем. Всё утешение. Дико, но так и есть. Такие маленькие утешения скрашивают нам жизнь. Быть может, Эзра прав и она сумасшедшая. Быть может, Эзра не прав, но она все равно сумасшедшая. Брось ты это. Что толку переливать из пустого в порожнее. Предложить ему горячую ванну, завтрак, чистое постельное белье; потому что она этого хочет, даже если он этого не хочет, и не может не ругать, не попрекать ее, даже если она его презирает; сделать это, просто чтобы сохранить душевное равновесие. Он приходит на кухню.