Над гробом склоняется человек, лицо его очень знакомо. Кто-то из гробоносцев? Он бросает на гроб бессмысленный взгляд и поднимает голову. Гроб накрывают крышкой.
Ребенок прижимается лицом к запотевшему окну — по стеклу бегут капли, — вглядывается в вышедших на улицу гробоносцев и огорчается, не увидев ни катафалка, ни лошадей в плюмажах. Дети смотрят, как гробоносцы заталкивают ящик с трупом в большой черный лимузин. Машина плавно отъезжает и скрывается из виду.
Наконец-то мы под открытым небом. Группка людей, накрывшись зонтами, слушает монотонный голос раввина, дождь взбивает землю вокруг свежевырытой могилы в желтую пену.
В какой-то момент, перед тем, как опускать гроб в землю, раввину нужно будет обернуться лицом к собравшимся и спросить, не желает ли кто из них высказать возражение.
Гроб зависает в воздухе.
НЕБО ЯРКО-СИНЕЕ, без единого облачка. Его полосуют туго натянутые тросы мачтовых кранов, вдали силуэты судов, необычные, будто вычерчены в перспективе. Треуголка Наполеона. В небе висит корова. Это было во время нашего свадебного путешествия, мы дожидались посадки на греческий пароход. Пока Эзра писал открытки, я весь день наблюдала за погрузкой. На грузовое судно поднимали скот. Я видела, как корову обвязали ремнями, ноги ее оторвались от земли. Стрела подъемного крана качнулась над водой, и корова осталась там, повисла в воздухе, неподвижная, безучастная, точно душа просто покинула ее.
Любимый, я зависла в небе. Мир бессрочно остановился. Моя голова во многих милях от паха — не может быть, это не Амстердам. Как мне теперь тебя найти? Конференция не оправдала моих ожиданий — «Конференция по наркотикам и экстрасенсорному восприятию», — написано на бегущей строке. Реклама?
Зал, угнетающе монументальный. Имитация чего? Кто-то сказал, имитация. Египет. Рим, сам по себе имитация. Железнодорожная станция: смерть. Когда никуда не движешься. Не уезжаешь, не приезжаешь. Сутолока. Это кассы? Я слышу, как говорит Спиноза. Разумеется, по-латыни, ради меня перевели на американский. Подумать только, какой уровень обслуживания в этом столетии. Одновременный перевод на пятьсот семьдесят девять языков. У меня это вызывает благоговейный трепет.
Здесь толпа, как в Préfecture de police. Столько голов — и одна из них моя? Неужели это действительно Страшный суд — не новейшая франко-итальянская постановка[51], — настоящий, без репетиций, как угодно, обречен превратиться в бедлам. Меня на такое не купишь, несмотря на обилие бородачей и египетский антураж. Даже если выяснится, что это правда, — нет, я отказываюсь в это верить. Если появится Бог, я сделаю вид, что это актер. Люди всё прибывают. Мы должны ждать. Еще люди? Мало вам толчеи?
Мы приехали. Люди делятся слухами. Какие-то монахи в белом молча творят молитвы. Я не слышала объявления. Это то самое место. Америка. Мир иной. Не верится, что мы действительно приехали. Не вижу статую Свободы. Эмпайр-стейт-билдинг. Это Америка? Должно быть, зал ожидания.
Сидящие на полу цыгане играют в карты. Людей группируют по национальностям, не по алфавиту. Меня, как ребенка, одели в высокие ботинки на шнуровке и тирольское пальто с пелериной. Все заполняют анкеты. Я ничего не помню. Ни девичьей фамилии матери. Ни даты и места рождения отца. Ни бывшего места жительства. Ни названия судна. Хорошо еще, я захватила с собою книги, чтобы почитать. Сотрудник иммиграционной службы до сих пор изучает мои документы.
— …почему вы не были в Аушвице? — повторяет он, понять трудно: крысы сожрали половину его лица и частично голосовые связки; разумеется, для него это больная тема. Я замечаю на его рукаве желтую звезду. Ситуация щекотливая. Мне, конечно, вовсе не хочется, чтобы он инспектировал привезенные мною книги. Люди из моей группы подсказывают мне шепотом различные ответы, пытаются мне помочь. Женский голос настаивает: «Поцелуйте ему ногу». Таможенник деликатно вытягивает ногу в восточной тапке с загнутым носом. Я боюсь, что тапка упадет с его ноги. Целуй ему могу, шипит мне на ухо женщина, это всего лишь соя. Я стараюсь не дышать носом. Готова ко всему. Черви.
Мне говорят, что подают мацу и заливную рыбу. Где? Еще готовят. Только и разговоров что о пире Мессии. Жареный Левиафан[52]. Вечная болтовня. Как им не стыдно? Рядом с нами доминиканцы и группа ирландских иммигрантов. Я вижу старичка — в Иерусалиме такие развозят на ослах керосин на продажу, — он предлагает какую-то снедь на бумажной тарелке. А где его осел? Похоже на объедки. Или все же закуски? Предлагает так церемонно, что я не могу отказаться. На вкус как…
52
В Талмуде сказано, что ангел Габриэль убьет Левиафана и плоть его подадут на пир праведникам после прихода Машиаха, а из кожи сделают шатер, где будет проходить пир.