— Не представляю, как можно заниматься любовью в теперешнем положении.
— Я знаю, что ты не в себе. Мы все не в себе. — Он со вздохом обнимает ее за плечи и неуклюже опирается на нее, пока они идут по коридору, покрытому толстым ковром. Она останавливается взглянуть на доску объявлений с анонсом мероприятий, которые должны состояться на этой неделе.
— Боишься пропустить что-то важное? — Он тянет ее прочь. — Говорю тебе, все важные люди будут на вечеринке. Мы успеем перепихнуться — у нас ровно час. Мне нужно три часа, чтобы поспать, пять часов, чтобы проснуться, а доклад приготовлю по ходу дела. Мне предстоит выступать перед пятитысячной аудиторией; разумеется, всё это будет снимать телевидение. А я еще даже не думал об этом. Хватит нервничать, вот тебе мой совет. Мы пойдем в постель, а потом на вечеринку, годится? И не говори, что устала. Я вот не спал три ночи.
— Я участвую в судебном процессе и должна предстать перед присяжными, — возражает она.
— Ты мне об этом расскажешь в постели.
— Откуда мне знать, что вы не присяжный и не свидетель обвинения?
— Тем более ты должна пустить меня к себе в номер. Ты же понимаешь, какая ты эгоистка? Тебе не приходит в голову, как я рискую. Ты разве не знаешь, что женщине все прощается?
— Вот этот номер. — Она зажигает свет.
— Ты не возражаешь, если я положу на тебя голову. Мне нужно немножко поспать.
— Послушайте, Иоганн…
— Детка, я слушал тебя одиннадцать часов подряд.
— Мне все равно, что вы думаете, я хочу знать, что происходит.
— Если мы не ляжем в постель, не произойдет ничего. Ты думаешь, я шучу, дорогая, но это серьезное дело. — Он плюхается на ее кровать. — Знаешь историю про певицу из Венской оперы? Она могла взять верхнее до, только если ее пять минут назад отымели. И за кулисами для нее всегда держали наготове минимум трех жеребцов. Об этом знали все. Я лишь хочу помочь тебе.
— Серьезно, что со мною не так? — спрашивает она.
— Только одно, — бурчит он из-под ницшеанских усов и тянет ее на кровать, — тот очевидный факт, что ты родилась не в тысяча восемьсот девяностые.
— Что еще?
— Дорогая, чтобы выбраться из этой каши, тебе понадобится много денег. Напиши книгу, которая принесет тебе аванс в полсотни тысяч долларов, — и готово дело. Ты свободна как птица. Токио, Лима, Стамбул, куда угодно. Проведи всю жизнь в самолетах или на круизных пароходах. Ты должна путешествовать, это же очевидно.
— Вы правда так думаете? Ладно. Я попробую.
Он качает головой.
— Ты мне не веришь. Если б ты только сумела поверить в это. Ты можешь себе представить пятьдесят тысяч долларов?
Она пытается представить себе пятьдесят тысяч долларов, но перед глазами ее всякий раз вспыхивает образ ее любовника.
— Нет, не могу, правда. У меня есть определенные обязанности. К тому же я должна быть в другом месте.
— Дорогая, ты и так в другом месте.
— Это невозможно.
— Детка, я уже в тебе.
— Это неправильно.
— Ты предпочитаешь другую позу?
— А как же ваша замечательная жена и дети?
— Они в трех тысячах миль отсюда. — Он зевает. — А ты тут. И не говори, что тебе это не нравится. Можешь смеяться. Меня это не смущает. Давай, хохочи как ведьма. Меня это возбуждает. Хочешь сказать, тебе не нравится как я тебя трахаю?
— Нормально. Но почему у вас такое брюхо? Что у вас там — пятерняшки?
— Я скажу тебе почему. Когда Бог создал меня гением, он сказал: «Иоганн Тоблер, я создал тебя гением, а чтоб ты не возгордился, вот тебе толстое брюхо». Вот тебе и ответ.
— Как мило. Вы это каждой женщине говорите?
— А ты как думала? Или ты хотела, чтобы я изобрел для тебя что-то особенное?
— Уже уходишь, дорогая?
— Мне надо позвонить.
— Уж прости, но я не встану… очень устал. Ты же знаешь, как пройти на вечеринку?
«ПОМОГИТЕ ПОСТРОИТЬ РАЙ», — читает она на плакате на двери ванной комнаты.
— А, это проект, который мы запустили на пробу несколько лет назад, — кричит Кейт Даллас из душа. — Камеры для климатических испытаний; каждый создает свою. Мы собрали кучу пожертвований и прикупили пятьсот акров земли в Колорадо. Идея заключалась в счастье и удовольствии. Без всякого древнего пуританского мазохизма. Но из снисхождения к человеческой слабости мы устроили так называемую «Камеру освобождения подсознания» с плетками, сапогами и голыми девками, все эти старые извращения. Они торчали там все время, так что мы прикрыли лавочку. И вовремя, кстати. Так что теперь мы работаем над тем, чтобы изменить людей. — Она появляется с улыбкой, в длинном хитоне, похожая на греческую статую; Софи помнит этот хитон с тех пор, как они с Кейт играли в «Троянках»[57].