«Вылитый отец! Настоящий Ландсманн!» — ворковали они, обступив колыбель младенца, присваивали его по изгибу носика, форме губ, малейшему его движению или звуку. Камилла играла роль, отведенную ей в семейном сценарии. Она родила ребенка. Она больше не нужна. У Руди теперь есть любимица. А у нее будут свои любимцы.
Развязка семейной драмы наступила весной 1938 года: Камилла объявила, что выходит замуж за молодого журналиста Золтана Витези; Рудольф согласился на развод. Двенадцатого марта в Австрию вошел Гитлер. Когда Исидор и Ольга Ландсманны увидели, что над австрийским посольством ровно напротив их окон развивается нацистский флаг, решили эмигрировать в Америку и уговорили Рудольфа с десятилетней дочкой к ним присоединиться.
Путь от ортодоксальной синагоги в Галанте к трехэтажному каркасному дому в Гарфилде, штат Нью-Йорк, выдался для Рудольфа Ландсманна долгим. Рассказчице нужно передохнуть. В честь ее отца назвали флигель недавно построенной психиатрической лечебницы, и рассказчице надо лететь в Гарфилд на церемонию открытия и торжественный ужин. Отец попросил ее приехать днем раньше и провести с ним выходные. Как тут откажешь?
Он звонит уточнить время ее приезда, волнуется, извиняется:
— Я понимаю, тебе это некстати и в тягость, — говорит он. — Ты же знаешь, как я отношусь к общественным торжествам. Но порой приходится снисходить к чужим слабостям…
Она уверяет, что ему не о чем беспокоиться, и пусть в других ситуациях он не может рассчитывать на нее как на дочь, она понимает, что требуется от нее в торжественных случаях. Не явиться на подобное мероприятие просто немыслимо.
— Вот и я так думаю, — произносит он с удовлетворением и уточняет: — Ты получила мое письмо? Я написал длинное письмо с ответами на твои вопросы. Завтра должно прийти. С чего ты вдруг этим заинтересовалась?.. Я мог бы рассказать много больше. Но ты ведь скоро приедешь.
ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, как справлялась моя мать в Галанте. У нее было двенадцать детей. Двое умерли. Она или ходила беременной, или кормила грудью. Так что менструации у нее были редки. После родов мать лежала в постели не больше дня. Вставала и бралась за дело. А когда приходили гости, быстро прыгала в кровать и принимала поздравления.
СЛУЧАЙ С ЯБЛОКОМ
Мать приготовила нам с собой завтрак в школу. Мы стояли у двери, собирались идти в школу. Передо мной были два или три брата. Мать вручила каждому из нас по пакету. Я стоял последним. Мать подошла ко мне и дала мне яблоко, чего другие не получили. (Фрукты были редкостью.) Остальные заметили, и нам с мамой было неловко. Все мои братья — те, что были передо мной, — меня ненавидели, хотя и не показывали этого. Только мои догадки. Я был средним. Старшие пытались мною командовать, младшие — помыкать. Все ко мне приставали. Я воевал и с теми, и с другими. Я держался особняком, но я был сильнее. («Der Starke ist am mächtigsten allein»[75] — Фрейд о себе, цитируя Гёте.)
СМЕРТЬ МАЛЫША САМУИЛА
Было мне года два или три. У меня был прелестный младший братишка, я любил его больше всего на свете. Он заболел. Тогда еще не было сыворотки от коклюша и дифтерии, не было антибиотиков. Самуил умирал. Его положили в мастерской в деревянную колыбель. В мастерской собрались люди. Как водится, читали псалмы. Моя мать и две сестры стояли там же, бок о бок. Старик-еврей держал у губ Самуила гусиное перышко, чтобы поймать тот миг, когда перышко уже не шелохнется от дыхания Самуила. Внезапно старик воскликнул: «Шма, Исраэль!» («Слушай, Израиль!»): это значило, что брат мой скончался. Я незаметно для прочих наблюдал за происходящим. И чувствовал, что жизнь невозможна, горька, что опасности велики, что все эти люди могли бы и постараться не дать моему любимому младшему брату умереть.
Я проводил все время с другими мальчишками во дворе синагоги, в котором жила наша семья. Дважды в день ходил на богослужение. В синагоге всегда горел неугасимый светильник. Огонек мерцал. Мне говорили, что в здании синагоги обитают духи усопших и, когда живые приходят молиться, духам усопших надо напомнить, что живые идут на службу и духи должны удалиться. Встречаться тем и другим не положено. Поэтому я следовал за шамесом, синагогальным служкой, обязанным, помимо прочего, отпирать дверь синагоги. Дверь была тяжелая, толстая. У шамеса был большой ключ. Он стучал в дверь тяжелым ключом, напоминая, призывая духов уйти. От этих стуков в двери образовалась вмятина. В синагоге было особое кресло, на котором делали обрезание. Крайнюю плоть складывали в коробочку, крепившуюся сзади на спинке кресла. Мы с мальчишками как-то раз залезли в эту коробочку и разбросали по полу иссохшую крайнюю плоть.
75
«Тот, кто силен, сильней всего один» (нем.). Цитата из пьесы Ф. Шиллера «Вильгельм Телль», перевод с немецкого Н. Славятинского.