На изменившийся город Софи смотрела глазами человека, вернувшегося домой после долгой разлуки, сколь бы неуместными ни были подобные чувства. Невозможно не содрогнуться при виде затопленного цепного моста[99], по которому так часто ходила в детстве. У Софи не укладывалось в голове, что город действительно оккупирован. Советские солдаты отирались на перекрестках, непринужденно переговаривались на родном языке; Софи изумлялась. В Америке были в ходу фразы «страна за железным занавесом» и «сателлит СССР», но понятие «оккупация» было знакомо Софи разве что по учебникам истории: было турецкое иго, был гнет империи Габсбургов, нацистская оккупация. И теперь, когда Софи Ландсманн ходила по оккупированной Советским Союзом земле — пусть ходила всего десять дней промышленной выставки и со специальной визой, распространявшейся лишь на представителей американских коммерческих предприятий, к которым Софи не относилась, — у нее, сторонней наблюдательницы, лишь усиливалось ощущение нереальности происходящего; казалось, сам город тоже не вполне реален.
Удивительно было видеть мать такой молодой и беспечной: война не оставила на ней шрамов; правда, мать пережила личные неприятности, третий ее брак не продержался и года, роман с художником, долгая мучительная история. Но спросишь у матери, как она выжила, и она отвечает с непроницаемым лицом, пожимая плечами:
— Я ни разу не ходила отмечаться; не знаю, я же не читаю объявлений. Дружила я в основном с неевреями, так что никаких сложностей не возникало. А когда начали бомбить, я — не иначе от нервов, — весело поясняет она, — в общем, я не боялась. Спала как медведь.
Мать удивляется, что Софи приехала из Америки как бедная родственница — с одним чемоданчиком хлопковых платьишек и бельишка, со старым плащом, ни одной шикарной вещи.
— Ты молодая девушка, тебе восемнадцать лет! — недоуменно твердит мать и извиняется перед своей портнихой за бесформенное и безвкусное дочкино платье. Дочь уезжала в спешке, не было времени пройтись по магазинам. Да, это моя дочь, моя красавица-дочь, из Америки. Ей нужен лучший шелк или шифон. Их не найти во всем Будапеште. Даже на черном рынке. Есть искусственный шелк, не отличить от настоящего.
— Будапешт уже не тот, — вздыхает Камилла. Настала новая жизнь: новые заработки, новые трудовые законы в пользу трудового класса. — В ресторанах сплошь плебеи и пролетариат, — жалуется мать. По ее словам, советские солдаты не моются, многие из них раньше в глаза не видали современной сантехники, пьют из унитаза, откручивают краны — думают, что серебряные, — не знают, зачем нужна туалетная бумага; но больше всего Камиллу печалило, что у нее украли шубы, десять штук, которые она берегла для дочери; ей оставили всего три. И еще стащили ее личные дневники — тридцать восемь или около того, скопившиеся за двадцать лет. Ну зачем им личные дневники на венгерском?
— Ты пробудешь всего десять дней. Я бы с радостью не отпускала тебя ни на шаг, расспрашивала обо всем — как ты живешь, что чувствуешь, о чем мечтаешь, о твоем отце и так далее и тому подобное. Но я обещала родне, разумеется, омаме. Я ей сказала, что ты прилетаешь только послезавтра, иначе нам пришлось бы с аэродрома ехать прямиком к ней. Придется навестить омаму, дядю Беньи, тетю Лию, Митци и ее мужа — у них недавно родился ребенок. Мои родственники не станут тебе докучать. Мой брат Эмиль зайдет ненадолго взглянуть на тебя. Яни и Марту я не видела, — ты же слышала про моего бедного брата Фрица — нацисты его пристрелили, он их спровоцировал, зря он это, конечно, но у него мозги всегда были набекрень. А еще у меня для тебя приятный сюрприз. Помнишь мальчика с улицы Пашарети, Петера, вы с ним вместе играли? — Разумеется, Софи помнит. — Он вырос таким красавцем! За последние лет шесть мы виделись от силы два раза. И можешь себе представить, на следующий день после того, как я получила телеграмму, что ты приезжаешь, я столкнулась с ним в театре. Я сказала ему, что ты приедешь через четыре дня, он проводил меня до дома, я показала ему твою фотокарточку. Он пришел в восхищение — конечно, нам обоим не верилось, что это та самая девочка, которую мы когда-то знали, и что мы увидим эту длинноволосую молодую даму с улыбкой Моны Лизы. (Честное слово, милая, нипочем бы не догадаться, что ты из Америки, если бы не фигура — неужели такая худоба теперь в моде? Ты же не фотомодель и не кинозвезда, разве мужчинам такое нравится?) Петер спросил, можно ли ему пригласить тебя куда-нибудь, и я ответила, пусть спрашивает у тебя. Я позвала его в четверг на чай после того, как мы сходим к родственникам, решать тебе.
99
Речь о мосте Сеченьи — нацисты взорвали его при отступлении, мост был восстановлен и открыт для движения лишь в 1949 году.