Он предпочитал, чтобы она носила черное. В черном она была, когда он делал ей предложение, этот цвет шел ей больше всего и лучше всего сочетался с украшениями, которые покупал ей Эзра. Он всегда был готов купить Софи очередное добротное черное платье. Добротное черное платье не знает сноса. Софи же всю жизнь мечтала о белой ночной сорочке, длинной, мягкой, из тончайшего хлопка или фланели. Эзра этого не понимал. Софи красивее голая. Порой он просил ее ложиться в постель в шубе. А ночная сорочка? Роскошь.
Не все, что накапливала Софи, следовало за нею в коробках и фрахтом в ящиках и сундуках; это дорого, сложно, мудрено. Да и если они собирались на юг, ни к чему были шубы, пальто, теплые вещи, хотя через год (или в принципе в будущем), пожалуй, уже и понадобятся: они никогда не знали, куда поедут потом. Точно так же Софи хранила вещи, из которых дети уже выросли, — для следующего ребенка. Разумеется, большинство вещей, прихваченных в разных местах по пути, она не могла взять с собой, а оставляла их — в зависимости от того, где им случалось оказаться — у оседлых родных и друзей. Пусть полежат до поры, когда и Софи осядет, обзаведется прекрасным просторным домом с множеством флигелей и этажей, с подвалом для хранения, с чердаком для домашних животных — она обещала их детям. В ее голове все это как-то совмещалось: она всегда жила в воображаемом доме, ездила в путешествия и брала с собой вещицу-другую. Но, пожалуй, хотелось ей одного: чтобы она с этим воображаемым домом всегда путешествовала, накапливала вещи и жила везде. Пока же ей неплохо удавалось пристраивать здесь коробку, там чемодан, у оседлых друзей и родных. И если ей доводилось задержаться где-нибудь больше года — пусть даже и неизвестно, что дальше, — она могла попросить, чтобы ей прислали то или это. Софи жалела, что не знает, как сложатся обстоятельства: тогда уж она взяла бы с собой все самое нужное.
Она понимала, что это слабость — накапливать, хранить и помнить, где что оставила. Вещи теряются, но это часть путешествия. И не только по отдельности, но и в упаковке: так таинственным образом исчез целый чемодан. Софи, как могла, старалась беречь вещи, но если они, несмотря на ее усилия, все же терялись, охотно смирялась с утратой, в отличие от Эзры — тот снова и снова вспоминал о потерянном. Он с прискорбием перечислял все предметы, исчезнувшие с того дня, как Эзра с Софи отправились в путь, — и те, что ему дороги, и те, что просто занадобились. Софи так не делала. Или держала сожаления при себе. Она сокрушалась, когда обнаруживала потерю. Но лишь единожды: Софи считала, этого вполне достаточно. Пропажу нужно оплакать. И боль от потери сережек, некогда купленных в глухом генуэзском проулке, никогда не утихнет. Но более одного раза страдать из-за пропажи чего бы то ни было — не в принципах Софи. Как мог Эзра принимать сторону вещей? Не то чтобы Софи не знала сомнений. Невзирая на ее принципы, пропажи бередили ей душу, сколько ни повторяй: «Невелика потеря, все равно я эти сережки больше в жизни не надела бы!» Вещи присылали свой призрачный эйдолон[7]: на туалетном столике где-то в гостиничном номере. Такова уж природа вещей, заключала Софи, а ее природа как женщины с принципами — этому сопротивляться. Если какая-то вещь не дает мне покоя, размышляла Софи, значит, должно быть, я не оплакала утрату как следует, подлинно, глубоко. Но в таком случае уже ничего нельзя сделать. Я упустила время, или вещь упустила время, потому меня и преследует. Что же до тех вещей, из-за пропажи которых Софи искренне сокрушалась, боль этих утрат пронизывала ее до мозга костей, соединялась с ним. Если бы ей вдруг потребовалось узнать, сколько всего пропало, достаточно было назвать последнюю утрату, и Эзра принялся бы считать: сегодня это, вчера то и так далее. Но Софи это не интересовало. Подсчеты — дело мужское. Этим занимались и ее отец, и оба ее деда.