Ночевать у бабки она не любила, потому что у той дома был шабат. Больше нигде его не было. Софи глядела из окна темной комнаты и видела, что на улице горят фонари, в магазинах свет, мимо едут машины, идут люди. Она же у бабки словно бы и не в городе.
Софи рисовала батальную сцену: шеренгу мужчин окутало черное облако, еще один бежит, вместо головы у него огромный кровавый цветок.
Некрасивый рисунок, заметила бабка. Папи расспросил Софи и потом объяснил ей рисунок. Он указывал на части своего тела, которые прочие считают срамом, и говорил на чужом языке. Но Софи нравилась история о крестьянском парне по имени Матушка, он жил во времена императора Франца Иосифа и взрывал поезда динамитом[110]. Софи рисовала красавца-брюнета с волосами до плеч и в красной жилетке. Как выглядит динамит, спросила она дядю Беньи: он был младшим братом отца, и она относилась к нему скорее как к двоюродному брату, чем как к дяде. Он нарисовал огромную свечу, потом пачку свечей. Софи скопировала, аккуратно пририсовала фитили. «Почему на рисунке со взорванным поездом у Матушки в руках динамит?» — спросил папи и, судя по тону, ожидал, что ее ответ подтвердит его предположения. «Для следующего поезда, — пояснила Софи. — У него много», — добавила она раздраженно.
Она жила в красном оштукатуренном доме с садом. Отец всю неделю работал. Воскресенье они проводили вместе, подолгу гуляли, ходили в зоопарк или детский театр. Потом навещали бабушку. Они с отцом были близки и похожи, им говорили об этом все знакомые, кого они встречали на улице. Софи похожа на отца и умная, как отец. Порой его знакомые справлялись о ее матери. Камилла еще в Италии? Она вернулась из Австрии?
Софи удивлялась, если, войдя в столовую, заставала там мать. Софи привыкла, что в столовой днем никого и можно стащить из запертого буфета печенье, чтобы съесть его на лужайке. Мать была в вязаном платье, что-то писала в блокноте, руки ее казались вырезанными из слоновой кости, очень красивые, не такие, как у других. Софи вилась возле матери. Вспрыгивала на стул с мягкой обивкой, кружила вокруг стола, стучала по материному стулу, но толкнуть ее под локоть не отваживалась: саму Софи ничто так не злило, как если ее толкали под руку и она портила рисунок. Софи нарочно донимала мать, чтобы та ушла с блокнотом в другую комнату. Софи прыгала с подоконника, так что дрожали канделябры.
— Разве же ты не видишь, какая я плохая! — восклицала она наконец и уходила сама.
В доме ни души; он целиком в ее распоряжении. Матери не было. Порой она приглашала гостей на бридж. Софи неизменно досадовала, если тихая комната наполнялась табачным дымом и крикливыми людьми; расставляли столы для бриджа, приносили стулья из других комнат. Софи входила в столовую; размалеванные дамы квохтали над нею. Слуги суетились, разносили угощение — подносы высоко, Софи не дотянуться. Она выбегала из столовой. Пока она была в детском саду или играла на улице, дом менялся.
Проснувшись, она украдкой заглядывала в комнату по другую сторону от уборной. Порой драпри оказывались задернуты и вместо светлой просторной комнаты была темная спаленка. Мать лежала в большой кровати. Софи видела белокурые локоны, чулок на глазу, слышала ее храп и закрывала дверь. Но порой по утрам комнату заливало солнце. Софи подбегала к окну, смотревшему в сад, гладила мягкий синий бархат оттоманки. Касалась позолоченного листа на раме зеркала. Подходила к комоду, стараясь не глядеть на себя в зеркало: собственное отражение вызывало у нее оторопь. Софи разглядывала череду флакончиков, баночек, вазочек, все из синего хрусталя. Обнюхивала все флакончики, проводила пальцем по желобку на серебряной ручке материной расчески, по ее карманному зеркальцу, футляру ее гребенки. В левом ящике комода лежала коробочка черных мушек. Софи знала, где мать держит драгоценности, шарфы, шелковые чулки, щегольские вечерние туфли, меха, изящное нижнее белье. Если ящики комода почти пустели, значит, мать вернется нескоро. Порой утром Софи видела мать спящей, но когда возвращалась из школы, спальня матери исчезала: вместо нее была большая комната, от кухонного лифта до оттоманки. Порой раздвижные двери оказывались закрыты. Столовая была маленькая. Софи прислушивалась. Если слышала голоса, уходила. Если было тихо, отпирала буфет, набивала карманы печеньем. Смотрела на фарфорового попугайчика за стеклом — уж не заметил ли, как она ворует? И уходила.
110
Софи ошибается с датировкой: инженер-механик Сильвестер Матушка (род. 1892, дата смерти неизвестна) взрывал поезда не при Франце Иосифе, а в 1930–1931 годах.