В следующий вторник мы с Эдгаром ужинали в «Бельнуре». (Ravioli de courgettes, телячья вырезка, gratin de fruits rouges[55].) Отсутствием аппетита я не страдаю, но мысли мои были далеко. Мне не терпелось лечь с ним в постель, чтобы поскорее все кончилось, и познать рай или ад.
Первый раз никогда не приносит полного удовлетворения, хотя мы часто горим желанием. Но без первого раза не бывает второго. Меня все еще мучили сомнения. Как я перенесу седую щетину на груди и спине? Или стариковский запах? Но от него шел свежий запах то ли крема для бритья, то ли лавровишневой воды. Импотенция? Тоже исключено. С какой стати ему выставлять себя слабаком? Прямая по-солдатски спина, подтянутость, упорный взгляд глубоко посаженых глаз — все это успокаивало меня.
Сам Эдгар держался совершенно раскованно. С помощью чудного французского предмета — полуложки, полувилки (в скобках замечу, что после первого нашего обеда я взяла за правило запоминать французские названия блюд, не знаю зачем) — он начисто подъел своего lotte à la crème de safran[56].
Потом все происходило естественно и просто. Хотя вечер был прохладный, мы пошли пешком до его квартиры на улице Бургонь. Он показал мне кухню и где ванная. Я не знала, надо ли мне раздеться, — мне нравится, когда меня раздевают мужчины. Я пришла в гостиную, он скинул пиджак и налил нам коньяку. Мы сидели рядом на диване. Итак… Он никак не мог расстегнуть мне пуговицы на блузке, пришлось ему помочь. Я сгорала от любопытства и нетерпения и, поцеловав его, потянулась к его ширинке.
— Attends, attends[57], — сказал он, поймав мою руку.
Он знал, чего я жду и чего ждет сам, потому что в определенный момент сосредоточился на своих ощущениях, глаза его изменились, но это произошло лишь после того, как он убедился, что я кончила. Он не был уверен, берет ли он опытную женщину или невинную девушку, — он сам сказал об этом чуть позже. Вопрос возник из-за его незнания американок, к тому же калифорниек, к тому же моего возраста, но он быстро отпал. Помимо чисто физического наслаждения, я испытывала несказанное удовольствие от разницы в возрасте и положении. То, что раньше тревожило меня, сейчас только разжигало мою необычайную страсть. Этот крупный красивый седой человек с его мощным стволом (или как там это называется у Мильтона в «Потерянном рае», из которого я однажды прочитала несколько отрывков, — ужасная скука), человек, который мог бы шептать нежные слова на любом языке — я все равно бы поняла, так вот, этот мужчина трахался как Бог. Я была полна им и сама вся заливалась медом.
Иногда у нас были обычные для любовников разговоры. Что ему прежде всего понравилось во мне? Как он решился предложить мне переспать с ним? «В мои времена мужчины влюблялись по нескольку раз и знали, что чувства нельзя пускать на самотек. Любви надо помогать», — сказал он.
Я призналась, что меня увлекли его политические и военные подвиги, и Эдгар с усмешкой заметил, что эти занятия воинственного и властного мужчины не в чести у теперешних женщин.
И еще увлекло, что он не американец, добавила я.
— На свете миллиард неамериканцев, — возразил он. — А я, наоборот, очарован твоим американством.
— То есть тупостью, молодостью и наивностью?
— Ни в коем случае. Мне нравится в тебе другое.
С самого начала я оценила его нежелание посвящать меня в свои проблемы — с женой или любые другие, а он оценил, что у меня не было желания их выслушивать. Может быть, у него вообще не было проблем. Позже у меня такое желание появилось.
Он рассказал, что не допускает орального секса. В порядке самодисциплины. Думаю, что сумею легко разубедить его.
Еще до начала нашего романа я принялась продираться сквозь газетные статьи, в которых упоминался Эдгар. Я выписывала формы глаголов avoir и être[58] во всех возможных временах, наклонениях и залогах и, заучивая их, добилась определенного прогресса. Но когда мы встречали кого-нибудь из его знакомых или заходили выпить после театра, я не понимала ни слова из того, что говорилось. Это приводило меня в бешенство. Я быстро схожусь с людьми, всегда была своей в любой компании, даже выступала заводилой, а теперь чувствовала себя чужой и, наверное, считалась отсталой. Я уверенно произносила Bonjour, monsieur и bonjour, madame, быстро добавила к моему репертуару au revoir, monsieur (madame)[59], но больше ничего не могла из себя выдавить, и только Эдгару научилась кокетливо говорить je t'aime[60].
Моя неспособность к французскому заставляла меня еще больше уважать Рокси, которая с кажущейся легкостью поменяла страны, языки и религии. Когда я сказала ей об этом, она с горечью ответила, что это признак дурного характера — человек должен сохраняться таким, какой он есть.