Но, услышав о призе, пираты начинали заранее делить его. За какую-то сотню метров до финиша мы бросали вёсла, принимались драться, кто-то вываливался за борт и ему кидали спасательный круг. Чёрные паруса бестолково хлопали на ветру… Приходили мы в итоге последними, но утешительный приз – огромный торт, удержать который в одиночку было затруднительно, – всё-таки получали.
А всё остальное, не праздничное время Пиратский сад был любимым местом для неформальных встреч. Собралась компания попить вина, пошли в сад, а чтобы другие видели, что поляна занята, – повернули дорожный знак «Проезд запрещён», воткнутый в землю у начала тропинки. Изнанкой наружу – свободно, кирпичом наружу – извольте подождать.
Сегодня, добежав до тропинки, я увидел кирпич, но не остановился. Подкрадусь, посмотрю, нет Лены – незаметно исчезну.
Лену я заметил почти сразу, но ни братца, ни тем более каких-то уродов не из школы в Пиратском саду не увидел. Обстановка была привычной: в центре поляны стоял вкопанный в землю стол – побитая, изрезанная ножами дощатая столешница на каркасе из гнутых труб, вдоль него – две такие же скамейки, возле дальнего торца – мятое ведро, заменявшее пепельницу. За столом сидела знакомая мне компания, называвшая сама себя школьной мафией. Странные типы, для которых Фокс и Промокашка были притягательнее Глеба с Володей, а Эспиноза – комиссара Каттани, водились у нас в немалом количестве и даже были организованы в довольно жёсткую структуру, и вот самую-то её верхушку я сейчас и застал. Заправлял шайкой девятиклассник Генка Земляков, сынок начальника гарнизонной губы.9 Худой, смуглый и, я бы сказал, опасный на вид – такое впечатление создавал контраст между неспешными движениями и острым, почти немигающим взглядом, между тихим голосом и неожиданно властными интонациями. Я был уверен, что он нахватался этих манер от кого-то старшего, по-настоящему способного всадить нож в спину, только вот где нашёл в нашем городке таких учителей? Рядом сидела его подружка Юля Оселедцева по прозвищу, ясный пень, Селёдка – почти черноглазая, с круглым личиком, тоненькими удивлёнными бровями; она была бы хорошенькой на мой вкус, не будь так неприятно мелка. Где граница, отделяющая эту мелкотравчатость от изысканной миниатюрности, заранее не скажешь, но вот увидел Олю Виеру – и умиляешься, увидел Оселедцеву – и чувствуешь то, что, наверное, слон чувствует при виде мыши.
Напротив этой пары, почти спиной ко мне, сидело трое. В центре – Паша Самец, хват, ухарь, весельчак, главный баловень девчонок в нашем классе и выдающийся футболист, прозревавший игру каким-то марадоньим инстинктом. При всех достоинствах он, однако, невысоко стоял в моих глазах, потому что в дружбе с Земляковым был явно на подхвате. Куда посмотрит Земляков – туда и Метц; Зёма едва заметно усмехнётся – и Метц расплывается до ушей… Я ничего не имел против дружбы с младшим, но уж, будь любезен, не давай ему заправлять, иначе какое к тебе уважение?
Слева от него расположился Лёха Лысенко, наш былой одноклассник, дважды второгодник, в своём нынешнем восьмом «Б» выглядевший как папа некоторых учеников. Прежде он был выше меня на полголовы, теперь мы почти сравнялись, но за минувший год Лысый изрядно раздался в ширину. Впрочем, массу он наел грузную и рыхлую, даже брюхо перевалилось за ремень, и я надеялся, что в драке, случись она, как-нибудь его одолею.
А по правую руку от Метца сидела, поставив локти на стол и подпирая лицо ладонями, Лена Гончаренко, и она единственная не шевельнулась, когда я подошёл.
– Всем привет, кого не видел, – сказал я и, тронув её за плечо, продолжал: – Лена, за тебя волнуются, а ты тут сидишь. Идём скорее.
Молчание. Лена была в той же сиреневой футболке и синих трикотажных брюках, что и на субботнике. За её спиной лежала на утоптанной земле тёмно-зелёная болоньевая ветровка.
– Лена, – сказал я чуть громче и слегка встряхнул её. Она зашевелилась, стала оборачиваться и, потеряв равновесие, чуть не ударилась подбородком о стол. Она была крепко пьяна, вот в чём дело. Единственная из всех. А трезвая четвёрка, по-прежнему не роняя ни звука, глядела так, что хотелось поёжиться и сказать «бррррр».
– Лена! – сказал я вместо этого и, не давая уснуть, стал осторожно покачивать её, как расшатывают вбитый в землю столбик, прежде чем вытащить. В конце концов, она вылезла сама – неловко, задним ходом через скамейку, споткнулась, и я поддержал её, наступив на тёмно-зелёную курточку, о которой совершенно забыл. Лена отошла в сторону и стояла, ухватившись за ветку серебряной ивы, в одном кеде, другой остался под столом. Блин, дайте мне его! Хотя бы ногой выпните!.. Никто не услышал моих сигналов или, скорее, не захотел услышать. Я присел у торца и, так подавшись вперёд, что голова и плечи целиком ушли под стол, вытянул руку. Не дай бог кто-нибудь заденет ногой – точно будет драка. Кроме, наверное, Оселедцевой, её как бы не замечу. Она сидела, положив ножку на ножку, ноготочки на игрушечных пальчиках были покрыты рубиновым лаком. Сверху прошелестел неразборчивый шёпот, и по столешнице, как раз над моей головой, довольно увесисто хлопнули. Ладно, это стерплю. Вдруг случайно…