И сразу следом Веар вызвали в оплот. Наив проводил её до самого входа — теперь было можно. Во дворе уже ждал новенький микроавтобус. Они обнялись, и Веар прошептала ему на ухо:
— Уходи, не смотри, как меня будут увозить. Уходи домой! Иначе я сорвусь, выломаю эту чёртову дверь и убегу!
— Я что-то придумаю. Я обязан что-то придумать! Береги себя! — ответил он.
— Мы обязательно встретимся! — сказала Веар, вырвалась из его объятий и вошла в оплот.
Наив послушался, поднялся в квартиру и даже в окно не стал смотреть, чтобы не было искушения в него следом выйти. Вечером Веар написала, что её на поезде отправят к морю, что с ними обращаются очень хорошо и что все девчонки ревут, а она нет. Старается не плакать.
XXX
II
Мама ждала его, смотрела в окно, отодвинув фольгу. Наив шёл к ней с тяжёлым сердцем. Шёл просто потому, что если он сейчас с кем-то не поговорит, то… не знает, что сделает! Она обняла его и молчала. Говорить оказалось совсем и не нужно — и так всё ясно. Наива вдруг потянуло в сон, он лёг на диван и проспал почти два часа. Проснулся от запаха ванили и свежего пирога.
— Проснулся, чудище моё? Пойдём хоть чаем тебя напою, а то совсем отощал! В чём душа-то держится! — сказала мама так, как умеют говорить только мамы — те, кто любит нас просто за то, что мы есть, и слабыми, и больными, и раздавленными.
Наив уплетал яблочный пирог и рассказывал, как он провожал Веар, как таскает тюки на работе, что в доме почти не осталось мужиков и соседки зовут его на помощь по любому поводу — он и не представлял себе, что засоры в раковинах бывают так часто! И так глазки строили, а теперь, когда Веар нет, будут ещё и приставать. Говорил, что стал плакать, чего с ним с детства не случалось.
— Видимо, тебе и правда придётся переехать пока ко мне, — предложила мама и добавила: — Влюбиться в такие времена да ещё заделать ребёнка мог только мой великовозрастный балбес!
Сказала с таким торжеством, словно это была высочайшая похвала.
— И чему ты радуешься? — удивился Наив, который чувствовал себя абсолютно несчастным.
— Тому, что у тебя теперь не осталось шанса на малодушие. Ни малейшего, даже завалящего шансика. Тебе придётся вырулить. Сейчас, подожди…
Мама решительно пошла в прихожую, надела очки, открыла холодильник, вынула оттуда телефоны, отключила их, извлекла из них батареи, достала из кармана передника два «суперизолирующих» чехла, убрала в них аппараты, потом всё это положила в круглую новогоднюю коробку из-под печенья, укрыла полотенцем, плотно закрыла крышку и снова убрала в холодильник. Наив молча наблюдал за ней и качал головой. Как эта женщина, которая по возрасту со смартфоном должна быть «на вы», расправляется с ними как повар с картошкой, соблюдая все правила конспирологии?
— Поживёшь с моё — не такому научишься, — предупредила мама его вопрос. — Есть мысли о будущем в этой светлой бестолковой голове?
— Ни одной. Пустота торичеллиева20. Ни мыслей, ни шансов — совсем ничего. Отчаяние. Абсолютное и полное отчаяние, — признался сын.
— Поэтому и думать не можешь, что отчаяние. Оно всегда на жалости к себе замешено. Гони его, не оно тебе сейчас нужно, а злость. Хорошая, крепкая мужская злость. Как помнишь, когда ты не мог научиться сам шнурки завязывать? В итоге вытащил их из кроссовок и изрезал ножницами на много маленьких шнурочков.
20
Крылатая фраза. Итальянский физик Эванджелиста Торричелли в XVII в. создал первый в истории ртутный барометр и представил доказательства существования атмосферного давления. Над ртутью в трубке образуется вакуум, который получил название «торричеллиева пустота».