У собаки возбудимой (и вместе сильной) невроз состоял в почти совершенном исчезании тормозных рефлексов, т. е. чрезвычайном ослаблении, почти до нуля, тормозного процесса. У другой, тормозимой (и вместе слабой) собаки исчезли все положительные условные рефлексы, и она пришла в очень вялое, в нашей обстановке сонливое состояние. При этом невроз первой собаки быстро поддался брому, излечился радикально. На второй собаке та же доза брома скорее ухудшила положение дела, и излечение произошло очень медленно, только благодаря продолжительному отдыху, т. е. перерыву опытов с условными рефлексами. Незнакомые с клиникой неврозов, мы сначала ошибочно, хотя и руководствуясь некоторыми соображениями, невроз первой собаки назвали неврастенией, а второй – истерией. В позднейшее время мы нашли более соответственным невроз первой собаки назвать гиперстенией, а для невроза второй собаки сохранить название неврастении, относя, может быть, более верно, термин «истерия» к другим расстройствам нервной системы, которые обнаруживаются теперь в наших опытах под действием других причин.
Психология как наука
Самое важное и даже неоспоримое давнее приобретение психологии как науки есть установление факта связи субъективных явлений – ассоциация слов как самое очевидное явление, а за нею и связь мыслей, чувств и импульсов к действию. Поэтому не может не представляться странным обстоятельство, что в новейшее время эта научная заслуга психологии обесценивается или значительно умаляется новыми модными течениями в психологии – гештальтическою психологиею. Факт ассоциации, как он установлен психологиею, тем более приобретает в его важности, что совершенно совпадает с физиологическим фактом связи, проторением пути между различными пунктами коры полушарий, и таким образом представляет фундаментальный случай, момент соприкосновения, вернее сказать, слития, отожествления психического с соматическим, субъективного с объективным. А это огромное событие в истории человеческой мысли, в горизонте единого точного человеческого знания.
Позиция гештальтической психологии есть явное недоразумение. То, что в ней верно, – давняя старая истина. Едва ли между психологами-ассоцианистами были такие, которые представляли себе мир субъективных явлений, бесконечно связывающихся меж собой явлений его, как мешок с яблоками, огурцами и картофелинами, лежащими в нем, без взаимодействия их друг на друга (да и в этом случае не исключается объединение их, например, хоть через запах). Знали же психологи-ассоцианисты (а их называют иногда психологами-химиками), что только три элемента: кислород, водород и углерод, – связываясь между собой разнообразнейшим образом, дают существование бесчисленным отдельным системам в виде отдельных веществ, каждое со своеобразными свойствами. А ведь выделение элементов и их разнообразное синтезирование и дают химику возможность все более и более разобраться в строении нашей планеты как огромного целого, а животный организм до нас включительно тоже ведь целое, тесно связанное, и не идет ли изучение его прежде всего и главнейшим образом благодаря разложению на большие или меньшие единицы с последовательным перемежающимся сложением этих единиц?! Почему же продукт высшего животного организма – явления нашего субъективного мира должны изучаться другим приемом, не допуская разложения, исключая анализ? А потому новое в гештальтической психологии, ее резкая оппозиция ассоцианизму, есть очевидный научный грех. Незаконный успех этой психологии среди современных психологов можно понять только так, что среди них дает все еще себя знать дуализм в виде анимизма, т. е. понятия о своеобразной субстанции, противополагающейся остальной природе и обязывающей исследующую мысль держаться в отношении ее иначе, чем в отношении материальных явлений. И в психологии нет другого пути к истинно научному обладанию ее материалом, как через анализ. Доказательство этого представляет ход физиологического изучения того объективного явления, которое отвечает ассоциации психологов.