От Мэри Миллес я узнал побольше.
Она приехала в Ньюбери, чтобы посмотреть, как будет скакать Стив после того, как его ключица срослась, хотя и призналась, когда я повел ее выпить чашечку кофе, что смотреть, как ее сын берет препятствие, для нее было настоящей пыткой.
– Все жокейские жены говорят, что, когда их сыновья начинают скакать, это куда страшнее, – сказал я. – Смею сказать, что и дочери тоже.
Мы сидели за маленьким столиком в одном из баров в окружении людей в объемистых пальто, пахнущих холодным сырым воздухом и чуть ли не исходивших паром в тепле. Мэри автоматически сгребла к одному краю стола грязные чашки и обертки от сандвичей, оставленные прежними посетителями, и задумчиво перемешала свой кофе.
– Вы выглядите лучше.
Она кивнула.
– Я сама чувствую.
Она побывала у парикмахера, как я заметил, и купила себе немного одежды. Все еще бледная, все еще со скорбными распухшими глазами, все еще хрупкая, с незажившей раной в душе, вот-вот готовая сорваться, она все же держала слезы под контролем, но не слишком уверенно. Прошло четыре недели со дня смерти Джорджа.
Она отпила глоточек горячего кофе и сказала:
– Помните, что я говорила вам на прошлой неделе об Уайтах и Дане ден Релган?
– Разве можно забыть?
Она кивнула.
– Венди здесь. Мы пили с ней кофе чуть раньше. Она намного счастливее.
– Расскажите, – попросил я.
– Вам интересно? Я не слишком болтлива?
– Мне очень интересно, – заверил я ее.
– Она сказала, что в прошлый вторник ее муж узнал о Дане ден Релган что-то такое, что ему не понравилось. Она не знает, что именно. Он не рассказывал ей. Но она говорит, что он весь вечер был как зомби, бледный, с застывшим взглядом, ни слова не слышал, что она ему говорила. Она не знала тогда, в чем дело, и была просто перепугана. Он заперся и просидел в одиночестве всю среду, но вечером сказал ей, что с Даной у него кончено, что он был дурак и просит у нее прощения.
Я слушал, изумляясь, как легко женщины распространяют такие слухи, и радовался, что они это делают.
– И потом? – спросил я.
– Разве можно понять мужчин? – сказала Мэри Миллес. – После этого он стал вести себя так, словно вообще ничего не было. Венди говорит, что теперь, когда он покаялся и извинился, он ждет, что она будет вести себя как прежде, словно он никогда не бросал ее и не спал с этой девкой.
– И она будет вести себя как прежде?
– О, думаю, да. Венди говорит, что у него обычные для пятидесятилетнего мужчины проблемы – пытается доказать себе, что все еще молод. Видите ли, она понимает его.
– Вы тоже, – сказала она.
Она мило улыбнулась.
– Господи, да. Вы же сами видите.
Когда она выпила кофе, я дал ей короткий список агентов, которых она могла бы привлечь, и сказал, что помогу, чем сумею. После этого я сказал, что у меня есть для нее подарок. Я собирался отдать его Стиву, чтобы он передал ей, но раз уж она сама здесь, то пусть сама и получит его.
Я вынул и отдал ей картонный конверт размером десять на восемь дюймов с надписью по краям: «Фотографии. Не сгибать».
– Не открывайте его, пока не будете одна, – сказал я.
– Я должна, – сказала она и открыла его.
Там были мои фотографии Джорджа. Джордж с камерой смотрит на меня со своей язвительной усмешечкой. Джордж в цвете. Джордж в своей типичной позе – одна нога впереди, вес на другой, голова откинута, подбирает словечко для дурной шутки. Джордж такой, каким он был.
И тогда на виду у всех Мэри Миллес обняла меня так, как будто не хотела меня никуда отпускать, и я почувствовал, как слезы ее катятся по моей шее.
Глава 15
Конюшня фермы «Зефир» и вправду была укреплена, как форт. Окруженная семифутовой высоты деревянным забором с охраняемыми воротами, она могла бы дать фору Алькатрасу.[6] Я сидел, развалясь, в своей машине напротив через улицу и ждал, когда откроют ворота.
Я ждал, пока холод не начал пробираться под анорак и мои руки и ноги не замерзли. Несколько отважных пешеходов торопливо прошли мимо ворот по узенькой дорожке вдоль забора, не глядя на ворота. Я ждал на полугородской улочке на окраине Хорли, где уличные фонари были не в силах рассеять окружающую тьму.
Никто не входил и не выходил из ворот. Они были наглухо закрыты, и после двух часов бесплодного ожидания я отказался от бодрствования на холоде и взял номер в местном мотеле.
Расспросы дали неутешительный результат. Да, сказала регистраторша в мотеле, здесь действительно иногда останавливаются люди, надеющиеся убедить своих сыновей и дочерей вернуться из «Зефира» домой. Но вряд ли хоть одному это удалось, поскольку им никогда не позволяли встретиться с детьми наедине, если вообще давали их увидеть. Просто скандал какой-то, сказала регистраторша. И закон ничего с этим поделать не может. Всем детям больше восемнадцати, понимаете? Они достаточно взрослые, чтобы самим принимать решение, тьфу ты!
– Да я просто кое-кого хотел там найти, – сказал я.
Она покачала головой и сказала, что у меня никаких шансов.
Я провел вечер, мотаясь по гостиницам и пабам, разговаривая о Братстве с местными, ошивавшимися по барам. В целом, мнение у людей было такое же, как у регистраторши, – кого бы я там ни хотел увидеть в «Зефире», у меня ничего не выйдет.
– Они хоть когда-нибудь наружу выходят? – спросил я. – К примеру, купить что-нибудь?
И мне говорили с насмешливыми или сочувственными улыбками, что да, «братья» действительно выходят, всегда группками и всегда собирают деньги.
– Они продают всякую фигню, – сказал один местный. – Пытаются всучить вам куски полированного камня и всякое такое. На самом деле, просто деньги выклянчивают. Ради дела, говорят они. Ради любви к Господу. Хрен все это – скажу я вам. Я сказал им, чтобы шли в церковь, но им это не понравилось.
– Они всегда такие строгие, – сказала барменша. – Не курят, не пьют, никакого секса. Не понимаю, что эти кретины в такой жизни нашли.
– Они не причиняют вреда, – сказал кто-то. – Всегда улыбаются, и все.
Выйдут ли они попрошайничать утром, спросил я. А если выйдут, то куда?
– Летом они все время ошиваются в аэропорту, выпрашивают деньги у людей, которые уезжают на выходные, и иногда залавливают кого-нибудь для себя… новобранцев, что ли… но вам лучше пойти в центр города. Прямо здесь. В субботу они тут точно будут. Наверняка.
Я поблагодарил всех. Поутру я припарковался как можно ближе к центру и пошел дальше пешком.
Около десяти город был полон суеты утренней торговли, и я понял, что мне придется выехать не позже одиннадцати тридцати, чтобы успеть в Ньюбери, и что даже так придется пробиваться через пробки. Первый заезд будет в двенадцать тридцать, поскольку сейчас стояли короткие зимние дни и, хотя в первых двух заездах я не участвовал, мне нужно быть там за час до третьего, или Гарольд просто озвереет.
Я не видел никаких группок попрошайничающих «братьев». Вообще никаких группок. Никаких бритоголовых с колокольчиками, монотонно бубнящих молитвы, ничего такого. Только какая-то девушка с улыбкой тронула меня за плечо и спросила, не куплю ли я хорошенькое пресс-папье.
На ее ладони лежал клинообразный камень, зеленовато-коричневый, полированный.
– Пожалуй, – сказал я. – Сколько?
– Это для целей благотворительности, – сказала она. – Сколько дадите. – Она протянула другой рукой деревянную коробочку с прорезью в крышке, но без каких-либо названий благотворительного общества.
– Что за цели? – весело спросил я, нашаривая бумажник.
– Для множества добрых дел, – сказала она.
Я нашел бумажку в фунт достоинством, сложил ее и всунул в прорезь.
– И много вас, сборщиков? – спросил я.
Она невольно посмотрела по сторонам, и, проследив ее взгляд, я увидел еще одну девушку, предлагающую камушки кому-то на автобусной остановке, а на другой стороне еще одну. Приятные, обыкновенно одетые девушки.
6
Алькатрас – скалистый остров в заливе Сан-Франциско. С 1859-го по 1933-й – военная тюрьма, до 1963-го – федеральная. Сейчас является туристским аттракционом.