— Угораздила же его нелёгкая истопить печь на ночь глядя! Я так угорел, что в глазах зелено. Сядем-ка сюда, к окошку, так угар скорее пройдёт.
— Боярин давно уж спит во всю Ивановскую! — сказал другой голос. — Можно, я чай, и выпить. Да вот этого не попробовать ли, Мироныч? Тайком у немца купил. Выкурим по трубке!
— Что это? Табак! Ах, ты, греховодник! Получше нас с тобой крестный сын боярина Сидор Терентьич, да и тому за эту поганую траву чуть было нос не отрезали. Как бы не крестное целованье, так не уцелеть бы его носу. Сидор-то Терентьич, прости Господи, давно продал душу не нашему! Поцелует крест во всякой неправде. А ведь мы с тобой православные! Коли поймают нас с табаком, так мы от кнута-то не отцелуемся[13].
— Ну, так выпьем винца.
— Да не корчёмное ли?
— Нет, с Отдаточного Двора[14].
— То-то, смотри. За твоё здравие, Антипыч!
— Допивай скорее; другую налью!
— Нет, будет. Боюсь проспать. Боярин приказал идти за три часа до рассвета с Ванькой да с Федькой за дочерью попадьи Смирновой.
— За какой дочерью?
— Да разве ты ничего не слыхал?
— От кого мне слышать! Расскажи, пожалуйста.
— Вот видишь, дело в чём. Боярин с год назад или побольше, за обедней у Николы в Драчах, подметил молодую девку, слышь ты, красавицу! Я с ним был в церкви. Он и приказал мне проведать: кто эта девка? После обедни пошла она с молодым парнем домой, а я за ними следом. Гляжу: они вошли в избу, знаешь, там, подле нашего сада, а у ворот сидит мужик с рыжей бородой. Я к нему подсел и разговорился. Он мне рассказал, что эта девка — дочь вдовой попадьи Смирновой, а парень — её сын. Я и донёс обо всём боярину. Тут же случился Сидор Терентьич. Да, я давно знаком, молвил он, с этою старухою. Знаком? — спросил боярин. Покойник её муж учил меня грамоте, отвечал Сидор Терентьич. Боярин меня выслал вон, и начали они о чём-то шептаться. Долго шептались. В прошлом году… Смотри! Бороду сжёг! Эк дремлет! Качается, словно язык на Иване Великом! Не любо слушать, так поди спать.
— Нет, рассказывай. Невзначай вздремнулось.
— То-то невзначай. Коли ещё вздремнёшь, так лягу спать, а завтра слова от меня не добьёшься. Налей-ка ещё кружку; в горле пересохло. Ну, так вот видишь: в прошлом году у попадьи невзначай дом загорелся, примером сказать, как твоя борода. Наехали объезжие с решёточными и старуху вконец разорили. А Сидор Терентьич и смекнул делом. Написал служилую кабалу. Я её переписывал. В кабале было сказано: «Попадья Смирнова с дочерью заняла у боярина Милославского десять рублей на год без росту, а полягут деньги по сроке, то ей, дочери, у государя своего, боярина Милославского, служить за рост по вся дни во дворе; росту она высокого, лицом бела, волосы тёмно-русые, глаза голубые, 16-ти лет»[15].
— Как так? Я что-то этого в толк не возьму.
— Всё дело в том, что дочь попадьи теперь отдана приказом в холопство нашему боярину. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами стала одного поля ягода?
— Нет, брат, погоди! Боярин-то давно на неё зарился. Жениться он на ней не женится, а полубоярыней-то она будет. Понимаешь ли?
— Разумею. Сиречь она с нами, холопами, водиться не станет.
— Экой тетерев! Совсем не то. Ну, да что с тобой теперь толковать! Сам её завтра увидишь. Боярин, слышь ты, велел привести её к нему в ночь, чтобы шуму и гаму на улице не наделать. Ведь станет плакать да вопить, окаянная. Она теперь в гостях у тётки, да не минует наших рук. Около дома на всю ночь поставлены сторожа с дубинами, да решёточный приказчик в соседней избе укрывается. Не уйдёт голубушка! Дом её тётки неподалёку… Тьфу пропасть! опять ты задремал. Нет, полно. Пора спать. Завтра ведь до петухов надо подняться.
Окно затворилось, и огонь погас. Выслушав весь разговор, Бурмистров встал со скамьи и поспешил возвратиться домой.
IV
И смотрит вдаль, и ждёт с тоской…
«Приди, приди, спаситель!»
Но даль покрыта чёрной мглой:
Нейдёт, нейдёт спаситель !
— Вставай, Борисов! — сказал Василий, войдя в свою горницу, освещённую одною лампадою, которая горела перед образом. — Как заспался! Ничего не слышит. Эй, товарищ! — С этими словами он потряс за плечо Борисова, который спал на скамье подле стола, положив под голову свёрнутый опашень[16].
Борисов потянулся, потёр глаза и сел на скамью. — Уж оттуда не вылезет! — пробормотал он.
— Что такое ты говоришь?
14
Кабаки в Москве были ещё при царе Алексие Михайловиче уничтожены. Вино продавалось на казённом Кружечном Дворе, который в 1681 году переименован был Московским Отдаточным Двором. Пойманные с купленным корчёмным вином платили в первый раз пеню (1/4 рубля), во второй раз вносили двойную пеню, а им отсчитывали батоги; в третий раз взыскивалась с них пеня вчетверо, и наказывали их кнутом.
15
Многие в то время давали на себя кабалы за 3 и даже за 2 рубля и, не заплатив в срок денег, делались холопами заимодавцев. Цена рубля равнялась тогда голландскому червонцу. В рубле содержалось 20 серебряных денег или 100 серебряных копеек.