Лысков ушёл. Солнце закатилось, и всё утихло в доме Милославского. Когда же наступила глубокая ночь, боярин, надев простой, тёмно-зелёного сукна кафтан и низкую шапку, похожую на скуфью, вышел в сад с потаённым фонарём в руке. Дойдя до небольшого домика, построенного в самом конце сада, он три раза посту» чал в дверь. Она отворилась, и боярин вошёл в домик. Все его окна были закрыты ставнями. Около дубового стола, посредине довольно обширной горницы, освещённой одной свечою, сидели племянник боярина, комнатный стряпчий Александр Иванович Милославский, из новгородского дворянства кормовой иноземец Озеров[19], стольники Иван Андреевич и Пётр Андреевич Толстые, городовой дворянин Сунбулов, стрелецкие полковники Петров и Одинцов, подполковник Циклер и пятисотенный Чермной.
При появлении Милославского все встали. Боярин занял первое место и, подумав немного, спросил:
— Ну что, любезные друзья, идёт ли дело на лад?
— Я отвечаю за весь свой полк! — отвечал Одинцов.
— И мы также за свои полки! — сказали Петров и Циклер.
— Ну, а ты, Чермной, что скажешь? — продолжал Милославский.
— Все мои пятьсот молодцев на нашей стороне. За других же пятисотенных ручаться не могу. Может быть, я и наведу их на разум, кроме одного; с тем и говорить опасно.
— Кто же этот несговорчивый?
— Василий Бурмистров, любимец князя Долгорукого. Он нашим полком правит вместо полковника. Я за ним давно присматриваю. Дней за пять он ездил куда-то ночью и привёз с собой к утру какую-то девушку, а вечером отправил её неизвестно куда. Вероятно, к князю Долгорукому, к которому он ходил в тот же день.
А ты не узнал, как зовут эту девушку?
Не мог узнать. Один из моих лазутчиков рассказал мне, что этот негодяй в ту же ночь, как привёз к себе девушку, ходил с десятерыми стрельцами и пятидесятником Борисовым к дому попадьи Смирновой, твоей соседки.
— Понимаю! — воскликнул Милославский. — Это его дело… Послушай, Чермной, я даю пятьдесят рублей за голову этого пятисотенного. Он может нам быть опасен.
— И конечно опасен. Его надобно непременно угомонить. Завтра я постараюсь уладить это Дело.
— Ну, а ты что скажешь, племянник?
— Я достал ключи от Ивановской колокольни, чтобы можно было ударить в набат.
— Мы с братом Петром, — сказал Иван Толстой, — неподалёку от стрелецких слобод, в полуразвалившемся домишке, припасли дюжину бочек с вином для попойки.
— А я шестерых московских дворян перетянул на нашу сторону, — сказал Сунбулов, — да распустил по Москве слух, что Нарышкины замышляют извести царевича Иоанна.
— А я распустил слух, — сказал Озеров, — что Нарышкины хотят всех стрельцов отравить и набрать вместо них войско из перекрещённых татар.
— Итак, дело, кажется, идёт на лад! — продолжал Милославский. — Остаётся нам условиться и назначить день. Я придумал,— что всего лучше приступить к делу пятнадцатого мая. В этот день убит в Угличе царевич Димитрий. Окажем, что в этот же день Нарышкины убили царевича Иоанна.
— Прекрасная мысль! — воскликнул Циклер. — Воспоминание о царевиче Димитрии расшевелит сердца даже самых робких стрельцов.
— Перед начатием дела надобно будет их напоить хорошенько, — сказал Одинцов. — Это уж забота Ивана Андреевича с братцем: у них и вино готово. Зададим же мы пир Нарышкиным и всем их благоприятелям.
— Уж подлинно будет пир на весь мир! — промолвил Чермной, зверски улыбаясь. — Только вот в чём задача: пристанут ли к нам все полки? Четыре на нашей стороне, если считать и Сухаревский, а пять полков ещё ни шьют ни порют. Полковники-то их совсем не туда смотрят. Одно твердят: присяга да присяга! Чтоб не помешали нам, проклятые!
— Велико дело пять полковников! — воскликнул Одинцов. — Сжить их с рук, да и только! Пяти голов жалеть нечего, коли дело идёт о счастии целого русского царства.
— Справедливо, — сказал Милославский.
— Ну, а если полки-то и без полковников своих, — спросил Сунбулов, — захотят на своём поставить и пойдут против нас? Тогда что мы станем делать?
— Тогда приняться за сабли! — отвечал Одинцов.
— Нет, не за сабли, — возразил Озеров, — а за молоток. Недаром сказано в пословице, что серебряный молоток пробьёт и железный потолок. Царевна Софья Алексеевна, я чаю, серебреца-то не пожалеет?
— Разумеется, — сказал Милославский. — Я у неё ещё сегодня выпросил на всякий случай казну всех монастырей на Двине. Пошлём нарочного, так и привезёт серебряный молоток. Да впрочем, у меня, по милости царевны, есть чем пробить железный потолок и без монастырской казны.
19
Кормовыми иноземцами называли тех из иностранцев, которые, вступив в русскую службу и не получив поместий, содержались жалованьем, производившимся им от казны. Должно полагать, что Озеров был иностранец и поступил в русскую службу, в новгородские дворяне. Что значило в то время сие звание — объяснено выше в примечании на стр. 21. Настоящая фамилия его, без сомнения, была другая. Озеровым он, вероятно, был назван уже в России; тогда все иностранные фамилии переделывали на русский лад. Циклера называют наши летописи: Цыкляр. Даже имена посланников были изменяемы. Например: в записках государственного московского архива Гораций Кальвуччи назван Горацыуш Калюцыуш.