По ходу, Рыбке придётся дать полный абшид[73], с пенсионом в виде торговли презервативами — на неё сил, у меня уже не останется!
— Виноват! Обещаю с лихвой наверстать, в ближайшие же…, — Лошадёнок сильно дёрнула за «рычаг», — …часы!
Несмотря на то, что «навёрстывал» я довольно таки долго, проснулся — как и, обычно в Солнечной Пустоши — в шесть утра, причём проснулся бодрый и энергичный… Прямо, фэнтази, какое-то! Сделав все свои утренние дела, я решил прошвырнуться по Замку, пока Лошадёнок спала.
Ну, особенно то, «прошвырнуться» было негде — по случаю воскресенья все ещё дрыхли. Только на кухне народ был занят делом — завтрак поварихи и их помощники-подварёнки готовили.
Вышел во внутренний дворик… О! Му-му двор метёт! Верный признак того, что Стриж в «коптильне». Зайти, что ли? Возникли кое-какие «производственные» вопросы, идеи… Давно уже возникли, надо бы обсудить.
Поздоровавшись с радостно приветствовавшим меня Му-му, «поговорив» с ним пару минут, я показав на железную дверь спросил:
— У себя?
— Му-му! — утвердительно закивал одноимённый дворник.
Я подошёл к двери и позвонил условным сигналом. Некоторое время меня изучали в глазок, затем дверь открылась… Дверь открыл Ваня Безрукий — второй помощник Стрижа и, по совместительству — ученик и, оглядев двор, быстренько запустил меня…
Забыл про Ваню Безрукого рассказать! Значит, когда я вернулся из питерской «командировки», меня через пару недель тот мальчик разыскал… Ну тот, которому на заводе лопнувшим приводным ремнём левую руку оторвало и которого я вылечил от гангрены.
— Ваня, ты что ли?! — очень я удивился в тот момент, — какими судьбами?
— К Вам я, Дмитрий Павлович…, — серьёзно сказал Ваня и, посмотрел на меня, как мне показалось осуждающе.
— Ко мне?! Вот, как… А зачем?
— Мамка сказала, что: «…пусть тот, кто тебя от смерти спас, тебя и кормит»!
— …??? Чё, это она? Плесени, какой галлюцигенной наелась?!
— Шестеро у неё нас — едоков! Все мал, мала меньше…
— Понятно, можешь дальше не продолжать…, — отца у Вани уже года два, как не было. Несчастный случай на производстве — по ходу, это у них наследственное, — ну и, что прикажешь мне с тобой делать?
— Ну, убейте меня обратно, а побираться я не пойду! — дерзко, смотря мне прямо в глаза, с твёрдой решимостью взрослого мужика ответил Ваня.
— Убивать не буду, но если будешь дерзить — выпорю! Ладно, езжай с этим мужиком вот на этом фургоне в Солнечногорск ко мне в имение…
— Егор!
— Му-му?
— Присмотри за мальцом!
— Му-му!
— Короче, давай езжай! Потом — когда сам приеду, может определю тебя куда…
Поселил Безрукого в Замке, поручил присматривать за ним Му-му, приказал учиться в школе… И, на как-то про него — на время, забыл.
Потом приезжаю из Нижнего — батюшки светы! Ваню Безрукого, Стриж, чуть ли не усыновил и обучает своему «ремеслу»…
— Уважаемый Стриж! — я немножко тогда вскипел по первости…, — мальчишка же! А вдруг проболтается?!
— Нет, не проболтается! Наш пацанёнок, шпанский… За метлой плотно следит.
— Ну, ладно… Ты подписался — тебе и отвечать…
— Отвечу, не мандражируй[74]! Одному мне внапряг, с мальцом дело веселей пойдёт…
— Так, он же однорукий!
— Ничего, ничего… В нашем деле не так руки, как голова нужна.
…Вопреки моим давнишним опасения, Стриж оказался культурным, приятным в общении восьмидесятилетним старичком. Это он наедине со мной «по фене ботал», так как ему меня представили как вора. А на людях, хрен отличишь его от какого-нибудь Ростроповича!
Попав в Солнечногорск, Стриж как будто бы лет на …дцать помолодел и, бодро и энергично принялся «печь» для меня и Крёстного «блины». Вот и, сейчас — сидя за столом, глядя через мощную лупу, он что-то мастырил каким-то диковинным инструментом… На бормашину похож. На стене висело большая фотография стариной монеты во всех ракурсах.
На аверсе диска монеты, по ходу — из золота, был отчеканен ангел в стиле «ню», записывающий на свитке текст конституции. Пучок римских фасций слева и, гальский петушок справа дополняли картину, над которой сверху было выбито «REPUBLIQUE FRANCAISE». На обратной стороне в венке из дубовых листьев читалось «100 FRANCS 1907», по внешнему краю шла надпись «LIBERTE EGALITE FRATERNITE», а литера «А», маленькая раковина и топорик несколько ниже являлись знаками Парижского монетного двора — в этом я уже разбирался.
Поздоровавшись, я вежливо спросил:
— И, чего некоторым не спится — в такое чудесное, воскресное утро?