24 марта Горбачев ответил значительно более обширным письмом[634]. Он позитивно оценил «краткие беседы» с вице-президентом Бушем и госсекретарем Шульцем в Москве, состоявшиеся после похорон Черненко, как и начавшуюся собственную переписку с американским президентом. После общих рассуждений о сосуществовании государств с различными социальными системами, не касаясь конкретных вопросов расхождений, Горбачев отметил, что первейшая задача состоит «в начале дела таким образом, чтобы мы сами и другие могли увидеть и почувствовать, что обе страны не стремятся к углублению различий и заострению враждебности, а наоборот, проводят свою политику, видя перспективу оживления ситуации и мирного и спокойного развития».
Горбачев несколько раз возвращался к вопросу о необходимости установить отношения доверия между США и СССР, между руководством обеих стран, что, как он считал, позволит перейти к разрешению конкретных проблем, крупных и мелких. В заключительной части звучали многообещающие слова: «Я надеюсь, мистер президент, что вы почувствуете из этого письма, что советское руководство, включая лично меня, намерено действовать энергично, чтобы найти общие пути для улучшения отношений между нашими странами».
Выражая благодарность за приглашение в Вашингтон, Горбачев отметил, что к вопросу о времени и месте встречи необходимо будет возвратиться позже, с тем чтобы таковая увенчалась важными договоренностями.
В Вашингтоне ответ Горбачева был оценен как свидетельство возможности нового тура плодотворных переговоров. Правда, раздавались голоса, что новый советский генсек является почти точной копией предыдущих. В этом Рейгана стремились убедить министр обороны Каспар Вайнбергер и директор ЦРУ Уильям Кейси. Однако президент счел, что в письме из Москвы звучат явно новые интонации.
В этом его убеждал также государственный секретарь. Шульц обратился к Рейгану со специальным меморандумом, в котором анализировал это письмо. «Письмо Горбачева отличается своим неполемическим тоном, — указывал Шульц и продолжал: — В действительности его сообщение свидетельствует, что мы должны как сбавить тон публичной риторики, так и заняться делом спокойно, избегая “углубления наших разногласий” и “заострения враждебности”»[635]. Как видим, Шульц, убеждая Рейгана в необходимости согласиться с новыми подходами, цитировал письмо самого Горбачева как свидетельство стремления к реальным мирным достижениям.
О том, что Рейган в значительно большей степени склонялся к позиции госсекретаря, который отнюдь не был «голубем», как его подчас называли политические противники и соперники, но стремился к взвешенным решениям, а не к оценкам министра обороны и директора ЦРУ, свидетельствовали записи этих дней в дневнике. Одна из них гласила: «Кэп [Вайнбергер] и Билл [Кейси] придерживаются иного мнения, чем Джордж [Шульц]… В действительности именно Джордж проводит мою политику. Мне надо встретиться с Кэпом и Биллом и объяснить им это. Это будет не очень приятно, но это надо сделать»[636].
Биограф Рейгана Вейсберг и историк холодной войны Джеймс Мэнн отмечают, что в этот переломный для президента период значительное влияние на него оказывала историк и литературовед Сьюзан Мэсси[637].
Действительно, учитывая, что проблема предотвращения ядерной войны связана прежде всего с взаимоотношениями с СССР, Рейган, который и раньше проявлял интерес к огромной, оторванной от западного мира державе, основному противнику Соединенных Штатов на мировой арене, единственному государству, столкновение с которым могло привести к всемирной катастрофе, искал теперь человека, непосредственно не связанного с политикой и хорошо знавшего СССР, который мог бы не просто углубить его знание и понимание восточного гиганта, но сделать это неформально, с пониманием тонкостей проблемы. В результате этих поисков он познакомился со Сьюзан Мэсси.
Сьюзан была дочерью швейцарского дипломата Мориса Рорбаха, являвшегося генеральным консулом в Филадельфии. Она родилась в Нью-Йорке, получила образование в США, а затем училась в парижской Сорбонне, где совершенствовала свои знания истории, политики и культуры России. Она вышла замуж за историка Роберта Мэсси, который также был специалистом по России, и оказывала ему помощь в подготовке работы о последнем российском императоре, которая стала бестселлером и основой художественного фильма «Николай и Александра» (за нее вместе с другими работами автор получил Пулитцеровскую премию)[638].
637
Weisberg J. Op. cit. P. 121; Mann J. The Rebellion of Ronald Reagan: A History of the End of the Cold War. New York: Penguin Group, 2009. P. 67.
638
Massie R. Nicholas and Alexandra: An Intimate Account of the Last of the Romanovs and the Fall of Imperial Russia. New York, Athenum, 1967.