В обращении к Глодышеву накануне лесной операции Аметист повинился за давнее бегство, ритуально сославшись на очередной рецидив малодушия, прежде чем объяснить положение дел с показаньями мойщика и свою ситуацию, но, говоря, не испрашивал ни характерных намеков, ни защиты себя от провала — хлопотал о присмотре и неотвращении глаз, с остальным брался справиться сам не из дерзости, но по воспитанной пресс-секретарством привычке примиряться с любым выпадавшим нарядом, от подшивки газет с репортажами до разгрузки баллонов с водой у подъезда спорткомплекса, не отбрехиваться и подмены себе не искать. В первый день на лугу, не достигнув еще кромки топи, но уже по колено испачкан золой, примеряясь раскованным слухом к стоящим над ними тишинам, он с елейным восторгом почувствовал, что наблюдаем. Мерхаба[1], Николай Николаевич, проговорил Аметист, удивительно, крайне любезно от вас, с вашей, смею позволить, другой стороны, совершенно неслыханно; мне сказали, они проходили весь этот рукав с водолазами (разве в городе есть водолазы? откуда-то выписали?), но работали грубо, в обход настоящих глубин, полагая, что детоубийца и сам туда не забредал, а иначе бы там пребывал и поныне; со своей стороны, я навскидку не чувствую здесь ничего из того, для чего мы явились сюда: сосны, кажется, губит типограф, птичий гомон умерен, по прогнозам грозит еще несколько тяжких недель. В детстве я подобрал здесь в иголках охотничью синюю гильзу и, представьте, решил, что настала война, — дело, видимо, было в районе девятого мая, и по телеку шло непременное «Освобождение», так что эта натяжка была хорошо объяснима. Я не мог разгадать, по кому еще здесь можно было стрелять, кроме вражьей пехоты. Я стоял не скрываясь, считая, что это честней, но, когда бы в то время раздался в залесье хлопок или стук, я упал бы на землю и так пролежал бы до сумерек. Пленка слышно отматывалась на полста лет назад, на глазах опадая и старясь. Через лес протянулась, шурша, золотая колючая проволока необъяснимого. В подметаемом соснами небе качнулись широкие серые крылья. С осторожностью я отступил в направленье поселка, всевозможно стараясь не порасплескать этот радостный страх, словно нес пред собой под завязку налитый стакан; но сегодня здесь голо, и эта трясина, досягающая до пределов, вовеки не хоженных мной (отроду не бывал за мостом), не томит меня и не волнует. Оборжавевшие ноль-шестерки от колы толкаются подле кувшинок, где есть еще призрак теченья, но болото раскидывается вглубь леса, и мне все-таки нужно обшарить периметр, чтоб не дать заподозрить себя в равнодушии. Это черт знает что, но они увязались со мною втроем: наш майор, младший чин из СК и балбес-ополченец под сорок, проявивший, как то сообщил мне Почаев, незавидное рвение в поисках и не раз и не два вынуждавший прикомандированных из МЧС молодцов извлекать его из навалившейся жижи. От моста, чья длина десяти не достанет шагов, открывается вскользь васнецовский подержанный вид, и кустарники старчески клонятся к парализованным водам, год за годом плодящим уныние и комарье. В поселенье стучат неприкаянные топоры, далеко. За мостом, обеспечивая непрерывность прохода, в грязь уложена дверца от доисторического холодильника, две скрепленных доски и, сдается мне, днище цистерны. Дальше почва плотнеет, и я бы хотел, чтобы мне дали время и место побыть одному. Очевидно, майор не желает оставить меня, но хотя бы велит остальным дожидаться нас там, где высаживались; мы же всходим на пасмурный грейдер, с которого, как поясняет мой спутник, доступен удобный обзор заболоченной поймы и угодий, лежащих за ней. Лес по левую сторону темен и неразговорчив. Мне бы стоило соорудить для подобного выхода ерундовину вроде циутра, изготовленного обитателем сартровской Chambre, чтобы как-то насытить посильным магизмом пустоватое действо. Мы ступаем дремотно, петляя в пыли, в трех шагах друг от друга — так майор предлагает мне будто бы некую фору, но его любопытство все так же меня тяготит, как пристегнутая бессловесным тюремщиком гиря. Грейдер необитаем, дым неотменим, очертанья размыты. Перед самым отъездом сюда мне еще раз представили карточки наших искомых Олегов, что заметно упрочило сходство моих разработок с волхвованьем авдотьинской «бабушки Веры», исцеляющей по фотографии. Эти снимки я знал превосходно из наших газет, но теперь, в окончательном оригинале, извлеченные из-под бликующей пленки домашних альбомов (голова пролистала сама: дни рожденья — какая-нибудь Евпатория — обниманцы с котом — дачные приключения, что там еще), они выглядели как находка на капище, обустроенном в школьном подвале горбатым завхозом. То есть я не могу отрицать, что исходные снимки имели во мне больший отзвук, чем перепечатки и сканы в сети, но развить это чувство, пришить к нему логику я не сумел. Стоит ли говорить, что я мог бы расслышать в себе не в пример больше смысла, если б поиск касался живых, а не мертвых детей, чья сохранность вдобавок заранее нам неизвестна: сказки, недостающей закиснувшему Полажовью, из такого не вылепить даже при самом удачном раскладе, наши мальчики невосставимы, какою водой их ни спрысни. Проступают, однако, из птичьего трепа в деревьях враждующие соловьи, и какое-то время мы с другом майором прислушиваемся к рассвиставшейся зелени так, как будто за этим сюда и пришли.