Тоска навалилась снова, когда шоссе, обогнув гребень горы, открыло перед ним как на ладони всю низину.
Печальный рассвет. Печальнее даже, нежели бледные огни удалявшейся деревни. Там все взоры с ненавистью и облегчением устремлены сюда вверх, к автомобилю. Еще бы! Брудек избавляется от опасного человека! Если и впрямь кто-то в Кришпина стрелял, то не диво, что люди перепугались. Здесь уже давно по ночам не слышали выстрелов. Теперь эти не успокоятся, пока не обнаружат в кузне хоть какое-то оружие.
Осмелев, Амброж окинул взглядом примолкнувших рядом с ним мужчин. «Надо бы напомнить Тонде, как хорошо мы друг друга знаем. Ведь Тонда прибился тогда к четникам только потому, что будущий тесть не захотел отдать дочь за простого столяра-подмастерья. Просто пошел на службу. Ведь там можно было кое-что заработать. Все мы знали, как было дело. Понимали его. Во время войны стало ясно, что четницкая служба за ничтожное жалованье Первой республики[3] не испортила Тонду. В моей кузне сменилось немало парней, бежавших с принудительных работ из Германии. Тонда про них знал и молчал. Но сейчас тоже молчит. Да и мне неохота разговаривать. Самое время поразмыслить, что за несчастный характер у меня. Подумать про кузню, про сельхозкооператив и секретаря Кришпина. Вчера мы с ним здорово схватились, и теперь они считают, будто, кроме меня, некому было в него пульнуть. Со мной дело — верняк!»
Вот они и прикатили. Тихий утренний город. Машина остановилась перед двухэтажным домом. Амброжа привели в комнату, на освещенные окна которой он обратил внимание, как только вылез из машины на мокрый тротуар. Ему велели сесть к столу с ярко горящей лампой. Как горох из мешка посыпались вопросы. Допрашивал человек в синем берете.
— Пан Амброж, вы признаете, что сегодня ночью стреляли в Йозефа Кришпина, секретаря сельского комитета в Брудеке?
— Нет, не признаю!
— Вам известно, что признание смягчит вашу вину?
— Известно. Да только если есть в чем признаваться, — спокойно ответил Амброж. Поерзав на стуле, он наконец уселся так, чтобы свет не очень бил в глаза.
— Когда у вас обнаружат оружие, будет поздно!
— Никакого оружия у меня не обнаружат! Разве что…
— Что — «разве что»?
— Так ведь и сейчас еще в реке можно найти какую-нибудь железяку. Винтовку там или гранату!
— Вы имеете в виду те, что остались после войны? — понимающе спросил тот, что раньше был в берете, и Амброж кивнул головой.
— Вы с Кришпином не ладите?
— Не ладим!
— Почему же?
— Это уж дело мое!
— Если бы вас не заподозрили, что вы стреляли в него, тогда, конечно, дело ваше!
— Да вы понимаете, как он должен мне насолить, чтоб я в него стрельнул? — удивленно протянул Амброж.
— И как же? — с интересом произнес голос за лампой.
Амброж обессиленно покачал головой. Наморщив лоб, он пытался отыскать причину, которая могла бы заставить его выстрелить в человека.
— Ну, наверное, и вы б в кого-нибудь пульнули, коли дело касалось бы вашей жизни! — пришло ему наконец в голову.
— Однако Кришпин на вашу жизнь не покушался!
— Чего не было, того не было!
— Послушайте, — начал допрашивающий мягко, — бывает, человек вспылит и в такую минуту, не помня себя от гнева, может пойти на что угодно.
Амброж уловил подвох в его добродушном тоне и еще решительней замотал головой.
Человек вышел из-за стола, и Амброж заметил на его черных волосах вмятину от тесного синего берета. Подойдя к дверям, он пригласил в комнату другого, одетого в форму. Тот уселся к столу и склонился над чистыми листами белой бумаги.
— Перечислите все, что вы вчера делали, — приказал следователь, и Амброж начал… Начал с самого утра. Сейчас он уже не помнил, с какой пронзительной яркостью запечатлелась в его душе весенняя красота того утра. Рехнуться можно, если постоянно держать в думках истину, гласящую, что за каждый счастливый миг нужно расплачиваться… Ведь тогда и радость не в радость. Один только страх. А разве можно так жить?
Амброж собрался было слово в слово передать руготню с Кришпином, но следователь его перебил:
— Короче. Ну, значит, вы не поладили!
— Я хочу рассказать из-за чего!
— Вы полагаете, будет разумно вносить все подробности в протокол?
— Да! Я так полагаю, — с твердостью заявил Амброж.
— У вас есть свидетели, которые могут подтвердить, что вы делали во время войны?
— Да! У нас в Брудеке каждому известно, как я вел себя в войну!
3
Первая Чехословацкая республика была образована в 1918 г. после распада Австро-Венгерской монархии. После Мюнхенского соглашения (октябрь 1938 г.) стала называться «второй республикой», просуществовавшей до оккупации фашистской Германией (март 1939 г.).