Я еду дальше, проезжаю по узкому мосту через речку в горной теснине, вода в ней темно-синяя, здесь должно водиться много рыбы, и я не могу удержаться и на мгновение выглядываю из бокового окошка, хотя уже давно не рыбачу. На мосту табличка с названием реки: Глубокий Ручей. Тут, бесспорно, глубоко, а вот вторая часть названия звучит как преуменьшение. Я бы назвал это не ручьем, а настоящей рекой.
В другу меня в голове нежданно-негаданно возникает строка мелодии, я нашариваю в кармане записную книжку, кладу рядом с собой на переднее сиденье, пытаюсь записать несколько нот, пока рулю одной рукой и поглядываю на дорогу. Конечно, такой поступок безответственен — ничуть не лучше, чем строчить эсэмэски за рулем или даже водить в пьяном виде. Но в свое оправдание могу сказать, что это дорога в сельской глуши, скорость у меня маленькая, а фрагменту, который войдет в музыкальное произведение (пусть и посредственное), нельзя дать пропасть — вот как выглядит вся эта ситуация, если смотреть с моей колокольни, точнее, водительского сиденья. А для других это все совершенно не важно, ведь мое произведение, по всей вероятности, так и не будет сыграно.
Как бы то ни было, ноты попадают на страницу скорописью. Надеюсь, сегодня вечером я смогу их как следует разобрать. А машина, несмотря ни на что, с дороги не съехала. Когда добираюсь до песков и выхожу, я начинаю жалеть, что не взял с собой соломенную шляпу, которую оставил в доме Андрьес. Необычайно жарко; солнце что есть мочи светит мне на голову. Я чувствую себя почти как Ван Гог в Арле. Дойдя до приливной полосы, разуваюсь и шагаю по песку босой. Я уже много десятков лет не ходил по улице босиком, и от этого у меня такое ощущение, что я молодею — по крайней мере, на то короткое время, пока длится эта прогулка. В песке разные камни, много яшмы, которая всегда казалась мне самой магической. Когда я наконец допишу это произведение, «Напев камня», то непременно отдельную часть посвящу яшме. Посреди мелодии будет удар по одному такому камню молотком каменщика — их продают в строительном магазине, стоят они немерено, но раскрывают сердце камня гораздо лучше других молотков — если, конечно, ты хочешь добраться до его сердца. Правда, лично мне не требуется разбивать камни, чтобы заглянуть в их сердцевину, но музыкальное произведение — это другое дело. Я без колебаний обрушу молоток на тот камень, которому не посчастливится быть выбранным для этой цели. Может, я посвящу свое произведение Йоуну Лейвсу[7] — почему бы и нет. А камень найду на берегу. Может, как раз на этом самом.
Я уже начал поиски.
Если б у меня был ребенок, я гулял бы с ним именно по этому взморью, но его нет. У нас — у меня с Анной — ребенок был или… Не хочу сейчас об этом. Не хочу говорить об этом вообще. Но все же мне хочется…
Единственный камешек, который я подобрал на песке, — маленькая красная яшма. И она лежит на кухонном столе, а цвет у нее почти как у стоящих рядом стульев.
Идет дождь. Я завариваю кофе. Никогда не пью его столько, как при дожде: мне словно нужен мощный противовес всей этой чистой воде. Я уже давно решил, что будет написано на моей могиле. Хочу себе на надгробный камень (гранит) вот такую надпись: «ВКУСНО / ДО ПОСЛЕДНЕЙ / КАПЛИ». Это, конечно, рекламный слоган. С упаковки кофе. Даже в посмертии все зависит от того, как мы жили. На моих похоронах впервые прозвучит музыка моего собственного сочинения. А пока я жив, попридержу ее для себя. За все эти годы я так и не показывал никому, что пишу, или не позволил послушать. Даже Анне ничего слушать не даю. Хотя и неясно, захочет ли она. Мы об этом не разговариваем. А еще инструмент у меня только один (да и тот остался в столице) — клавесин из дома моего детства. Он не очень удобный, тем более что играю я так себе, поэтому не стал бы никого приглашать на прослушивание на этом старом агрегате — но Гурджиев точно бы согласился, ведь он однажды играл сутки напролет на расхлябанном инструменте, который ему кто-то отдал.
Попивая кофе на кухне, слушаю шум воды в водосточном желобе за окном. Этот желоб поет, он поет! Дождь радует его больше, чем кого бы то ни было на свете. Во время дождя он как рыба в воде. Я тянусь за своей молескиновой книжкой и набрасываю на странице этот глухой, но искренний напев, доносящийся из-за двойного стекла. Рябина за окном кухни понурила лиственную голову: она не разделяет радости водосточного желоба.
7
Йоун Лейвс (