Таким образом, группа ремесленников-металлургов по сути дела состоит из одних кузнецов и доменщиков.
В следующей группе мы видим старейших ремесленников деревни — гончаров. В написании этого термина еще сохранилась архаичная форма «горньчар»[1096].
Писцовые книги очень мало прибавляют к обзору археологического материала по гончарному делу XIV–XV вв., сделанному выше. Столь же отрывочны, как и в отношении кузнецов, сведения о наличии или отсутствии собственной пашни у гончаров, но все же можно указать известное количество гончаров, порвавших с сельским хозяйством[1097].
Продукция гончаров не фигурирует в списках натурального оброка; гончарная мастерская пропущена в списке ремесленно-промысловых предприятий, поименованных в известной грамоте Василия Васильевича на черный бор[1098]. Единственный случай, когда в феодальных поместьях упоминаются гончары, это договорная грамота рязанских князей Ивана и Федора Васильевичей 1496 г.[1099]
Гончары здесь поставлены не среди ремесленников, а среди княжеских слуг, связанных с охотничьим, рыбным и медовым хозяйством князя. Может быть, не случайно поставлены рядом подвозники медовые и гончары?
В других вотчинных материалах мы встречаем различных мастеров, но гончаров среди них нет. Все это подтверждает наш вывод о незначительном развитии гончарного дела в деревне. Оставаясь сезонным занятием, не отрывавшим гончара от земледелия, его ремесло, базировавшееся на примитивном оборудовании, удовлетворялось, по-видимому, очень ограниченным рынком.
Третью группу нашего списка составляют сапожники и кожевники.
Сапожное дело, несомненно, выделилось к XV в. в специальное ремесло, возникшее, может быть, в предшествующие века, но разделение сапожной и кожевенной специальности едва ли зашло далеко. Упоминания кожевников единичны. Существование специалистов — овчинников совершенно не объясняет широкого развития овчинного промысла, так как им занимались, главным образом, пашенные крестьяне. Оброк овчинами встречается очень часто, между тем как упоминания овчинников очень редки[1100]. Иногда в одной и той же деревне оброк овчинами платят и крестьяне и специалист-овчинник[1101]. Можно поэтому предполагать, что кожевенное и овчинное дело было специализировано еще недостаточно. Но, с другой стороны, в упоминавшейся уже грамоте на Новгородскую волость Кожевнический чан (как производственная единица) поставлен на первом месте среди других объектов обложения[1102].
В этой грамоте нам неизвестно положение кожевника — имелся ли в виду здесь деревенский ремесленник или городской? Судя по тому, что в списке перемешаны ремесленные, промысловые и торговые объекты, можно думать, что речь здесь идет не только о деревне. Анализируя названную грамоту, необходимо обратить внимание на тот район, который подлежал черному бору. Ведь это — волость Торжка, города, издавна связанного с кожевенным делом.
Судя по грамоте, развитие кожевенного дела в новгородских областях достигло значительного развития уже к середине XV в. Можно думать, что кожевенный промысел являлся здесь такой же местной особенностью, как, например, доменный в Устюжне или в Копорье; поэтому и «чан кожевнической» поставлен в данной грамоте впереди всех других неземледельческих объектов.
В остальных областях мы не наблюдаем широкого развития кожевенного ремесла в деревне.
Сапожники, наоборот, составляли довольно устойчивую группу сельских мастеров. Все упоминания о хозяйстве сапожников говорят об отсутствии у них пашни[1103]. Более узкая специализация сапожников встречается так же редко, как и у кузнецов. Есть единичное упоминание в писцовых книгах о седельнике[1104], но оно, разумеется, не нарушает общей картины слабой дифференцированности сапожного ремесла в Новгородской земле.
Сравнительно многочисленной группой ремесленников были швецы. Слово «швец» часто встречается с прилагательным «швец портной». По всей вероятности, различия между обеими формами нет, и под каждым швецом нужно понимать именно портного в нашем современном смысле слова.
Как правило, портные пашни не имеют; есть лишь одно исключение[1105]. В других случаях писцы особо оговаривают отсутствие пашни у швеца. Мало того, можно заметить, что многие швецы, не владея собственным двором, живут на чужих дворах: «Дворъ Левонъ Зерно, сынъ его Филка, да Фомка швець; дѣти его Микитка, да Васко». «Дворъ Грихно Ивановъ, да Голашъ швець». «Двор Филимонко Васковъ плотникъ, да Гавзо Левинъ швець» (курсив наш. — Б.Р.)[1106]. И, наконец, в одном случае швец прямо назван «захребетником»[1107]. Такое несамостоятельное положение портных объясняется, по всей вероятности, природой их ремесла, не связанного ни с собственным двором, ни со сложным оборудованием мастерской. Вплоть до XIX в. по русским деревням сохранились портные, работавшие только на дому у заказчика[1108]. Поэтому двор не представлял для швеца особого интереса и, может быть, для того, чтобы избежать обложения, связанного с дворовладением, швецы предпочитали переходить в разряд захребетников и жить на чужих дворах.
1099
«А что наши люди дѣленыи ловчане, и они свои мѣста и ухожаи вѣдаютъ по старинѣ, и городские рыболове, истобники, псари, подвозники мѣховыи, подвозники кормовыи, и садовники ястребьи, подвозники медовыи и
1100
НПК, т. II, стр. 360, 363; т. I, стр. 405–406; «Временник, ОИ и ДР», т. XI, стр. 448; т. V, стр. 378; т. IV, стр. 172.
1102
«…а въ соху — 2 коня, да третьее — припряжь, да тшанъ кожевнической за соху,
невод за соху,
лавка за соху,
плуг за 2 сохи,
кузнець за соху,
4 пѣшци за соху,
лодья за 2 сохи,
црѣнъ за 2 сохи».
(ААЭ, т. I, № 32, стр. 24)
1106
НПК, т. V, стр. 167; т. IV, стр. 162; т. IV, стр. 109. — В последнем случае на том же Копорском погосте мы видим еще двух непашенных швецов.
1108