Возможно, Иван Ивлиевич и другие, не названные поименно, бояре были теми самыми, кто держал у себя Степанка. Владыка не сообщил, кто именно отдал ему Степанка, но сам-то Степанок прекрасно помнил своих мучителей.
До сих пор летописец явно был на стороне народа, даже осуждал поступок боярина Данилы Ивановича. С этого же момента тон летописца меняется с сочувственного на возмущенный. Дальнейшие действия народа не санкционированы вече — это уже гражданская смута.
Наверняка, среди собравшихся было немало людей, у которых накопились счеты к тому или иному боярину с Софийской стороны. Вероятно, успех со Степанком послужил неким стимулом к дальнейшим действиям. «Если мы правы в этом случае, — рассудили опьяненные успехом люди, — то мы сейчас и с другими обидчиками так же разберемся».
Вспомним, что Новгород недавно пережил страшный мор. Возможно, бояре, дворы которых подверглись разграблению, занимались ростовщичеством. Теперь народ пожелал восстановить справедливость и обогатиться за счет тех, кто наживался на чужом горе. «И не токмо то зло бяше на той оулици, но и манастырь на поле святаго Николы разграбиша, игумена и черноризцев оскорбиша, рькуще: „зде животы крестьяньскиа и болярьския“»[739].
Обратим внимание, как люди обосновали захват ими собственности, хранившейся в монастыре: «Здесь хранится имущество христиан и бояр». Едва ли они имели в виду, что бояре в Новгороде не были христианами, скорее это разделение подтверждает, что народ стремился вернуть себе неправедно захваченное боярами имущество честных христиан.
Грабежи продолжались: «Того оутра на Люгощи оулици изграбиша домы многых людие, глаголюще, яко „нам супостаты соуть“»[740]. Если грабежи на Кузьмодемьяновской улице жители Софийской стороны восприняли как законные (по решению вече), то дальнейшие погромы застали их врасплох. Только когда мятежники дошли до Чудинцевой и Люгощи улиц, на соседних улицах осознали, что они, похоже, на очереди. Жители Прусской улицы успели вооружиться и организованно встретить грабителей, вынудив их отступить.
«И от того часа нача злоба множитися, и прибегше они на оною стороноу Торговоую, реша, яко „и Софеискаа страна хощет на нас воороужившеся ити и домы наша грабити“»[741]. Эти слова еще раз подтверждают, что основную массу народа, грабившего софийских бояр, составляли собственники, владевшие домами, а не городская чернь. В результате Торговая сторона поднялась по набату, ожидая нападения Софийской. «И начата людие срыскиваться с обоих стран, аки на рать, в доспесех на мост великии, бяше же гоубление: овии от стрел, а инии от копии, беша же и мертвии, аки на рати»[742].
Месть порождает месть. Добиваясь справедливости, жители Торговой стороны восстановили против себя многих жителей Софийской. Нагнетанию паники способствовала лютая гроза, разразившаяся в этот день: «И нападе страх на обе стране, и от людыя брани и от оусобнаго гоубительства начаша животы свои носити в церкви»[743]. Возникла реальная угроза гражданской войны, и в этот момент в ситуацию вмешался архиепископ Симеон. Он довольно оперативно собрал священников всех семи соборов и вместе с ними и с архимандритом вышел из Софийского собора крестным ходом, благословляя и успокаивая новгородцев. Владыка со свитой прошел до моста сквозь вооруженную одоспешенную толпу и выслушал все «моления» народа. Общее мнение Софийской стороны сохранил летописец: «Да боудет злоба сия на начинающих брань»[744].
В создавшейся ситуации только архиепископ мог рискнуть выйти на мост между двумя вооруженными толпами, не опасаясь, что в него начнут стрелять. Не зря владыка взял с собой соборных попов, то есть людей, которые пользовались доверием народа с той и другой стороны. Их слова услышали.
После того как архиепископ начал проповедь на мосту, к нему пришли делегаты с Торговой стороны — посадник Федор Тимофеевич «с иными посадники и с тысяцькими и благовернии крестьяни» с поклоном и просьбой «до оуставит Бог народы»[745].
Владыка выслушал послов и в ответ отправил архимандрита, протодиакона и своего духовника на Ярославово дворище на вече к степенному посаднику Василию Есиповичу и тысяцкому Кузьме Терентьевичу «и всему народоу да идут каждый во свояси»[746].