Судя по летописям, осужденного на казнь оглушали палицей (или просто избивали), но не связывали и сбрасывали в Волхов. Если он выплывал (а такие случаи бывали) его более не пытались казнить смертью, ограничиваясь штрафом или другими наказаниями. В летописи приводится случай, когда человека, казненного таким образом, спасли. В 1428 г. на вече новгородцы «казниша… ранами близ смерти» боярина Данилу Ивановича Божина, «и сведше с веца, сринуша и с мосту. Некто же людин, Личков сын, хотяше ему добра, въсхити его в челн, и народ, възъярившись на того рыбника, дом его розграбиша»[125].
Поступок рыбака народ счел нарушением не только народной воли, но и неправомерным вмешательством в суд высших сил. С ним поступили как с преступником, пустив его двор на «поток и разграбление».
Православные летописцы очень осторожно комментировали данный способ суда. К примеру, описывая казнь за измену в 1316 г. Игната Беска («биша и на веце, исвергоша его с мосту в Волхове»), летописец осторожно добавляет «а Бог весть»[126]. Но церковь не вмешивалась в решение вече, не пыталась запретить этот вид казни.
Истоки культа Волхова можно найти в летописном рассказе: «Болшии же сын князя Словена Волхов бесоугодникъ и чародеи лют в людех тогда бысть, и бесовскими ухищрении мечты творя много и преобразуяся во образ лютаго зверя коркодила, и залегоша в той реце Волхове путь водный и непокоряющихся ему овых пожирая, овых же испроверзая и утопляя. Сего же ради людие, тогда невегласи, сущим богом окоянного тогда нарицаху, и грома его или Перуна нарекоша белорускимъ бо языком гром Перун имянуетъца. Постави же он окоянны чародеи ночных ради мечтани и собиранья бесовского градок мал на месте некоем, зовомо Перуня, иде же и кумир Перунов стояще. И баснословят о сем Волхове невегласии, глаголющий, в боги сел окояннаго претворяюще. Наше же християнское истинное слово сие ложным испытанием многоиспытне извести еде о семъ окаянном чародее Волъхове, яко зле разбиен бысть и удавлен от бесов в реце Волхове, и мечтанми бесовскими окоянное его тело несено бысть вверх по оной реце Волъхову, извержено на брех противу волховного его городка, теде же ныне зоветъца Перыня. И со многимъ плачемъ ту от невеглас погребен бысть окоянны с великою тризною поганскою, и могилу ссыпаша над нимъ велми высоку, яко же обычаи есть поганым. И по трех убо днех окоянного того тризница проседеся земля и пожре мерское тело коркодилово, и могила его просыпася с нимъ во дно адаво, иже и доныне, яко же поведаетъ нак могилы, ямы тоя, не наполнися»[127].
Ящер в данной записи назван крокодилом. Возможно, древняя легенда была записана в XVI в. под впечатлением явления крокодилов в Пскове: «Того же лета изыдоша коркодили лютии зверии из реки и путь затвориша; людей много поядоша. И ужасошася людие и молиша Бога по всей земли. И паки спряташася, а иних избиша»[128].
Видимо, культ подводного божества имел прочные реальные основы. Образ ящера-дракона сохранялся в декоративно-прикладном искусстве Новгорода до XV в. Сохранился источник XIV в., называющийся «Правила о верующих в гады». В соседней языческой Литве еще в XVI в. существовал культ домашних змей-ящериц. В белорусской песне XV в. про князя Витовта есть такие слова:
То есть ножны парадных сабель были обтянуты «яшчар» шкурами.
С разделяющей город рекой связана и легенда о Перуне, согласно которой свергнутый в Волхов идол «поплове сквозе Велии мост, верже палицю свою на мост, еюже ныне безоумнии оубивающеся, оутеху творят бесом»[130]. Есть сведения, что в Новгороде не просто помнили эту легенду, но до XVII в. хранили и показывали некие языческие реликвии, называемые «перуновыми палицами». Из приписки на полях Степенной книги, принадлежавшей патриарху Никону, можно узнать, что «перуновы палицы» находились в Борисоглебской церкви новгородского кремля. В 1652 г. «… последния палицы у святого Бориса и Глеба взем митрополит новгородцкии пред собою сожже, и тако преста бесовское то тризнище со оловеными наконечниками тяжкими»[131]. Возможно, именно этими палицами оглушали преступников, прежде чем сбросить их с моста в Волхов. О том, как происходили бои новгородцев на мосту, прекрасно рассказано в былине про Василия Буслаева.
129
Песня пра Вітаўта (песня 15 века, записанная в экспедиции, песня зраниться в архиве Зинкевича в Вильне).