Неслучайно в этих воспоминаниях, относящихся ко времени, когда наши отношения уже определились, стали постоянными, этот образ дается не крупным планом: например, это могли бы быть абрис его лица, выражение глаз или мимика губ, но нет, сначала это общий план: скажем, я вижу, как он ставит мотоцикл на тротуаре напротив, и неотрывно наблюдаю, как он переходит дорогу, отделяет свое тело от колеблющейся массы прохожих, приближается к террасе кафе, где его поджидает целая компания, и я в том числе. Мне кажется, именно в эту минуту я замечаю почти правильную, вытянутую прямоугольную форму его головы, которую подчеркивает короткая стрижка, и намечающуюся небольшую лысину. Эта же геометрия повторяется в квадрате его тела — плечи, талия, бедра кажутся почти равными по ширине, — это впечатление усиливает свободного покроя рубаха. Иначе говоря, для того чтобы его черты запечатлелись в моей памяти, мне потребовались время и некоторая отстраненность, в прямом смысле слова: так художник, работающий по старинке, отступает на несколько шагов, чтобы лучше оценить рисунок, соотношение деталей с общим планом и эффект контраста.
Но у меня не было лазера вместо глаз, который, рассекая туманную завесу окружающего мира, мгновенно отделил бы от него фигуру Жака Анрика. Напрасно сохранила я с детства привычку погружаться в мечты, мое воображение знало пределы, и я ни разу не впустила в свою жизнь порожденный им идеальный образ мужчины, который впоследствии спроецировала бы на кого-то реально существующего. Мне было двадцать восемь лет; я родилась в парижском пригороде в среде, предоставлявшей подростку не слишком много возможностей, и покинула ее в восемнадцать, имея в качестве багажа опыт, почерпнутый из книг. Поэтому мне требовалось расширить границы реального мира, и я пребывала в сильном возбуждении, открывая новые горизонты, подобно тому, как другие отправляются в путь с рюкзаком за плечами. Такие путешественники не сразу скинули свои рюкзаки. К тому же требовалось, чтобы мой глаз «фотографировал» группы людей до тех пор, пока не возникнет желание обвести кружочком одну из голов. Романтические формулы были не для меня — так остается и по сей день, и я не стану утверждать, что сразу узнала Жака из тысячи; нет, скорее мне потребовалось узнать тысячу, чтобы понять, что с ним речь шла об отношениях, скрепленных чувством такой природы и такого постоянства, которые не могли идти в сравнение ни с какими другими. Как зритель, который рассматривает картину, на первый взгляд кажущуюся обычной и недостаточно интригующей, но скрывающую анаморфоз[2], и пытается найти ту единственную точку, откуда благодаря оптическим законам из многих разрозненных частей возникнет целостный и завораживающий образ, так и я прежде всего пыталась найти свои жизненные ориентиры, чтобы, собрав разрозненные мужские черты и обстоятельства, никак по-особому не проявлявшиеся, соединить их и увидеть, как на моем пути возникнет тот, кто сильнее других сумеет поразить меня.
Жак, со своей стороны, сделал почти незаметное движение согнутым пальцем — то была почти неуловимая ласка. Не помню, сделала ли я какое-то ответное движение. После ужина я отправилась к нему домой. Следовало ли ему вести себя более откровенно, чтобы я почувствовала, что приглашена? Не уверена, но именно так я понимала ситуацию в то время. У меня не осталось ни малейшего воспоминания о том, как мы шли от дома друга, пригласившего нас к себе, до студии, в которой Жак тогда жил. Разве путников интересует половина пройденной дороги? На первых страницах моего собственного литературного проекта — воскрешения в памяти обстоятельств встречи с человеком, ставшим моим спутником жизни, — мне приходит на ум отправная точка этого путешествия в далекое прошлое. Яркое начало движения, цель которого в тот вечер — пойти вместе с Жаком, — и как далекий фон: проход через сад, о котором я сейчас расскажу.
Я была тогда подростком. Как я уже сказала, я любила читать, но очень плохо училась по математике, и меня заставляли брать частные уроки вдвоем с подругой, у которой были такие же проблемы. Оказалось, что наш молодой репетитор писал стихи и вместе с группой друзей даже издавал небольшой журнал. Когда закончился последний урок, мы попрощались на пороге особняка, где жила моя подруга. Я подозреваю, что моя память слегка растянула тот отрезок времени, который потребовался учителю, чтобы пройти по аллее до ворот сада, поскольку даже сегодня мне кажется, что именно тогда я создала первую крупную дилемму в своей жизни. Дилеммы замедляют ход времени. Это медленная пытка — найти в сознании и рассмотреть все противоречивые аргументы, возвращаться то к одним, то к другим, чтобы подкрепить их. Впервые я была готова открыться кому-то, кто поймет жизненную значимость того, что я тоже пишу; это признание росло во мне, оно должно было вырваться наружу, ведь, останься оно слишком долго внутри, я начала бы задыхаться и мне пришлось бы изо всех сил глотать ртом воздух. Я была наивна, твердо верила — ведь я об этом читала или, возможно, меня так учили, — что нашу судьбу решает случайная, но судьбоносная встреча со старшим, его пророческое слово; я подразумевала эдакие мифические рассказы, но позднее сложное и прекрасное сочинение Эрнста Криса и Отто Курца «Образ художника» укажет мне на риторические средства и повторяемость хода истории… В то же время меня удерживал юношеский стыд. Я выставлю себя посмешищем перед молодым человеком и моей подругой. Оба они наверняка будут считать, что я придумала этот стратегический ход как повод, чтобы продолжить с ним общаться; помимо того что он был силен в математике и писал стихи, он был еще очень хорош собой. Согласно расхожим мнениям, желание встречаться с ним должно было бы пересилить во мне любовь к литературе. Или же еще того хуже, меня могли бы принять за влюбленную гимназистку, которая считает высшим достижением выразить свои чувства в стихах. Разумеется, сама-то я знала, что стремление писать возникло у меня гораздо раньше, чем я с ним познакомилась, и то, что я писала, никак к нему не относилось, но во мне, видимо, уже подсознательно существовала эта своего рода трезвость ума (которая проявляется очень рано у тех, кто хочет писать, — возможно, она даже предваряет это желание — эти авторы изначально призваны стать свидетелями, в том числе свидетелями собственной жизни), моя трезвость ума и подсказывала мне, что такое подозрение также имело под собой почву. Я твердо решила, что должна отыскать в книгах, в произведениях искусства доступ к образу жизни, непохожему на тот, что предлагала мне моя семья, но зарождавшееся ясновидческое чутье уже говорило мне, что в какой-то момент сексуальная привлекательность учителя математики может незаметно стать этому препятствием. По крайней мере, я так это понимала в том возрасте, когда еще дорожат чистотой своих стремлений.
2
Анаморфоз — преднамеренно искаженное изображение, которое, рассматриваемое с определенной точки, принимает правильный вид.