Мне почему-то становится смешно.
— Спасибо, что сравнял счет, — улыбаюсь я. — Теперь мне полегчало.
Мы договариваемся о встрече, чтобы он вернул мне айпод. Он предлагает пересечься у Реми в воскресенье. Приходится напомнить, что я улетаю.
— Понял, — вздыхает он. — Ладно, что-нибудь придумаем. Может, завезу его в следующую смену. Ну что, пока?
Из трубки доносятся какие-то странные звуки. Я спрашиваю:
— Что там у тебя происходит?
— Без понятия. Тут какой-то фиолетовый чудик с жирной жопой.
— Чего?.. Какой чудик?
— Фиолетовый. Вот, прямо передо мной.
— Ты пьяный, что ли?
— Да нет, он по телеку. Мой братец обожает эту передачу. Он, кстати, американец. Может, ты его даже знаешь.
Я окончательно сбита с толку.
— Твой брат американец?
— Да нет же! Хмырь этот. У него маленькие такие ручонки и здоровенные белые зубищи.
— А, так это детская передача?
— Он все время поет: ай лав ю, ю лав ми. Не знаю, на что он намекает, я его впервые вижу. По-моему, это какой-то звероящер. Его зовут Берни.
Тут я начинаю ржать.
— Барни! — говорю я. — Это динозаврик.
— Прости, — отзывается Виржиль. — Я не спал и плохо соображаю.
Я совсем забыла, что днем он обычно спит. Видимо, он всего час как вернулся с работы. Наверняка валится с ног после ночной смены и мечтает поскорее отрубиться, но вместо этого звонит мне, чтобы я не волновалась за свой айпод. И тут до меня доходит еще одна вещь: это классный поступок.
— Ты небось совсем замученный, а тут я со своим айподом, — говорю я.
— Да ерунда.
— Ладно. В общем, спасибо тебе. Пока.
— Анди, постой. У меня тут возникла идея насчет «Маленького принца». Я уже въехал, что ты не хочешь про это говорить, но это важно. По-моему, там напрашивается другой аккорд. После второго куплета, перед припевом. Нужен какой-то противовес твоему фа минору. Что-нибудь, что немного все оживит. А то сейчас звучит как панихида.
— Вообще-то это и есть панихида, — отвечаю я и снова начинаю злиться.
— Да ради бога, но сделай ее позабористей. Забористая панихида гораздо интереснее.
Я не успеваю его перебить — он начинает напевать мою мелодию, уходя после второго куплета в до мажор. И, черт побери, он оказывается прав. Я слушаю и забываю про Трумена и про свою тоску, теперь я думаю только о музыке. Чувствую ее. Растворяюсь в ней.
Мы еще долго висим на телефоне, почти не разговаривая словами, обмениваясь только нотами и ритмом и паузами. Потом наконец его голос становится совсем тихим и низким, он почти бормочет. Барни тоже больше не слышно.
Я смотрю на часы. Почти десять.
— Ты где? — спрашиваю я.
— Лежу на своей кровати.
— Ну вот, а я не даю тебе спать… Прости, я…
— Нет-нет. Давай дальше, — говорит он.
— В смысле?
— Спой еще. Мне жутко нравится твой голос. И твои песни. Они крутые. Куда лучше, чем этот Барни. Они меня убаюкивают.
— Вот это успех! Так и напишу на своем первом альбоме: «Круче, чем Барни! Вас сморит сон!» — шучу я. Виржиль в ответ смеется. Потом повторяет:
— Ну давай, пой.
Петь по телефону. Какая странная идея. Мне немного не по себе, но пусть. Я пою «Стальной обруч». Это песня для мамы. Правда, она ее ни разу не слышала. Ее никто не слышал, даже Натан. Я добавила ее в «Гипсовый замок» уже после того, как Натан вернул мне диск.
Я допеваю. Мои глаза закрыты. Мне страшно. Я боюсь того, что чувствую. И того, что он сейчас думает. Вдруг ему не понравилась песня? Вдруг у меня дурацкий голос?.. Я жду его реакции, любой, какой угодно, и ненавижу себя за то, что мне почему-то вдруг стало так важно его мнение.
Но он молчит.
— Виржиль, — зову я. — Виржиль, ты там?
Я прижимаю телефон к уху — может, связь оборвалась? — но тут слышу его дыхание. Он спит.