Дом, в котором когда-то вырос, делается несколько иным. Вроде бы, все, как и прежде, но нарушается некая связь, уже нет чувства восприятия себя только вместе со своими родными пенатами. Уже сам по себе.
Все прочие курсанты оказались местными парнями, поэтому через неделю адаптации к графику шюцкора они по вечерам расходились по домам, разве что какой-нибудь караульный оставался отбывать свою караульную повинность.
Их подготовка ограничивалась возможностью действовать только на территории Финляндии. Причем, не городской какой-нибудь, а дикой Финляндии. Каждый из корпуса инструкторов в простонародье именовался «шиш»[11]. И ребят они учили тоже быть шишами.
— Мы должны быть готовы к тому, чтобы без всяких страхов и опасений идти в лес и организовываться в силу сопротивления любому агрессору, — говорил Николас. — Мы не убийцы, но должны уметь убивать. А иначе враг убьет нас. Есть вопросы?
Вопросы, конечно, были. Но задавать их никто не торопился, потому что однажды тот же самый Николас сказал по этому поводу.
— Вообще-то, парни, сколько не ставь знаков вопросов, а ситуация всегда будет одна и та же: ответов нет, есть только выбор (на самом деле это строка из «Соляриса» Станислава Лема). И этот выбор всегда будет за вами.
Никогда не уточнялось, кто же будут те загадочные враги, которым предстоит давать отпор. Сами курсанты считали потенциально опасными три стороны: Россию, Германию и Швецию.
Швеция всегда претендовала на финские территории, а особенно на Аландский архипелаг. Германия — вообще на все претендовала. А Россия, хоть и считалась частью Финляндии — точнее, конечно, наоборот — но своими действиями старалась превратить ее в заурядную русскую губернию.
Сами инструкторы, все ветераны российской гвардии, только посмеивались, когда кто-то из ребят пытался у них уточнить, против кого же им воевать?
— Против японца, — сказал Николас, участвовавший в японской войне под начальством Маннергейма. — Ух, и подлые это людишки, я вам скажу!
— Против румын, — добавил Юхани, получивший осколок в бедро в Плоешти, когда в их палатку какие-то подлецы подбросили гранату. Охрана румынской нефти не должна была нестись российскими иностранцами, только румынами, чтобы те могли беспрепятственно торговать ею направо-налево, в основном немецким евреям.
— Против дикарей с Кавказа, — дополнил Мика, которого когда-то в Пятигорске порезали чечены из Дикой дивизии, обиженные его гренадерским ростом и белым цветом волос.
В общем, конечно, перспективных врагов всегда можно было найти, было бы желание. Но вот ведь какой парадокс — желания такого не было, а имелось некое беспокойство.
Российский император Николай Второй, душка-человек, умница и честность, помазанный на царство в 1894 году, сразу отметился устройством грандиозной и страшной давки на этих торжествах. Жертв Ходынки стенающие родственники опознавали в сваленных с телег телах, а в столице гремел бал, и подвыпившие придворные дамы дружно ржали с пьяными аристократами и «миллионщиками»-промышленниками. Царь-император, конечно, был не при делах, но уж больно при делах был легион его пузатых парней из Думы, возбуждаемых к «действиям» графом Львовым. Продажные думцы оставались безымянными, а к царю летали, путаясь в дворцовых коридорах, проклятия черни, принесенной в жертву во имя нового императора, которому уготовано было поставить точку в деле трехсотлетней династии Романовых.
При Николае Втором с финляндскими законами и обычаями русские сатрапы, как об этом пламенно говорил картавый революционер Саша Степанов, окончательно перестали считаться. На посты сенаторов и губернаторов, не говоря уже о начальниках полицейских ведомств и судей в судах, все чаще назначались разного рода проходимцы. Преимущественно, русские проходимцы.
С другой стороны в Финляндию зачастили подпольщики, либо полуподпольщики — революционеры, одним словом. Они встречались между собой в клубах Гельсингфорса, открытых и закрытых, обменивались мнениями, как лучше взрывать царских «сатрапов» где-нибудь в центральной России, пили бухло и зажигали с революционно настроенными дамами, порой, уподобляясь в этом религиозным «сатанистам». Финская глубинка делалась как бы невидимкой, вроде бы она есть — с финнами, и карелами, и лопарями, но ее — как бы, нет. Ни властные вельможи, ни революционные революционеры не обращали внимания на некий народ, который жил здесь испокон веку. «Чухна белоглазая» — одним словом. Точнее — двумя словами.