Возможно, что в различных источниках фиксируются отголоски и других слухов, приписывающих Ричарду убийство очередного князя. Позже, когда нужен был живой Исаак Кипрский, его даже отпустили на свободу, тем самым опровергнув слухи о его смерти, но в связи с завоеванием Кипра от Никиты Хониата мы слышим, что в то время из уст в уста передавали слух о трагической кончине несчастного. «Эрнуль» и Эракл сообщают о смерти Исаака в плену у Ричарда как о свершившемся факте. Более поздний документ, в Chronique d’Amadi резюмирует: «Il (Richard) quale lo fece morire»[102]. Подозрительно то, что фальшивая деталь о смерти Исаака в цепях достигает Германии: она встречается у Арнольда Любекского, который, описывая этот крестовый поход, явно опирался на профранцузские источники и, соответственно, был враждебно настроен по отношению к Ричарду.
Мы исследуем здесь вопрос о том, как могло случиться и от кого зависело, что в третьем крестовом походе отказались от осады Иерусалима, и остановимся прежде всего на взаимоотношениях между Ричардом и высшими французскими военачальниками. Необходимо представить себе атмосферу злонамеренных подтасовок, чтобы вскрыть реальную подоплеку принятых решений. Занявшись изучением клеветнической кампании французов, обратимся к сообщениям, содержащим обвинения в конкретных неудачах крестового похода. Наши основные христианские источники — Амбруаз и вслед за ним Itinerarium — усматривают причину обоих отходов от Иерусалима — французы были против — в том, что Ричарду удалось привести для этого достаточно необходимых аргументов, и это совпадает с арабской версией событий. Но все же имеется ряд источников, утверждающих прямо противоположное, а именно, что как раз французы бросили Ричарда в опасную минуту перед самым Иерусалимом, из-за чего тому и пришлось отказаться от своего первоначального плана осады города. Если не принимать в расчет Девиза, который едва ли располагал достоверной информацией об этом периоде, к подобным источникам можно причислить англичан Говдена и Коггесхэйла. Говден больше не был непосредственным участником событий в Святой Земле, и его Gesta заканчивается, так и не дойдя до описания того, чего все ожидали с таким нетерпением, — осады Иерусалима. Записывая свою Chronica, он уже не был в состоянии различать, где правда, а где ложь, и объясняет отход от Иерусалима то колебаниями герцога Бургундского, то результатами совещания Ричарда с рыцарскими орденами и армией. Очень подробным и весьма неблагоприятным для герцога Бургундского является дополнение рукописи Коггесхэйла, в которой герцог обвиняется в самой настоящей измене. Другие английские источники настолько плохо осведомлены о крестовом походе, что вообще не рискуют заводить речь о событиях, связанных с Иерусалимом. Плохо информированные англичане, получавшие лишь вести о победах своего короля и письма, в которых тот сообщал о своем желании завоевать Священный город к Рождеству, вполне резонно полагали, что только из-за происков французов Ричарду не удалось осуществить своих планов. К тому же общеизвестны были тяга к сплетням и принципиально негативное отношение французов к Ричарду, более того, они дважды объявляли ему о выходе из армии крестоносцев, пусть даже и по причине отступления от Иерусалима и в связи с постигшим их из-за этого разочарованием. Во второй раз, при обороне Яффы, Ричард и все крестоносное воинство оказалось в настолько опасной ситуации, что дезертирство французов можно было квалифицировать как предательство, так что точку зрения англичан вполне можно было бы признать оправданной. Тогда вызывает удивление сходство «обоснования» поведения герцога Бургундского у Коггесхэйла и в текстах Эракла и «Эрнуля». Надо полагать, последние, как, впрочем, и Коггесхэйл, не проводили различий между двумя походами на Иерусалим, и знали только о приготовлениях к осаде, что в связи со сменой власти после смерти Конрада виделось уже в ином свете, более выгодном для Ричарда. И все же: Эрнуль был настолько близок к недругам Ричарда, что ему должны были быть известны их оценки основных политических событий. Поведение герцога Бургундского однозначно оценивается как измена, нас подробно знакомят с его аргументацией: способствуя с помощью элитных войск французской армии победам военачальников Ричарда, он тем самым наносил урон интересам и чести французского короля. Вероятно, не все французские рыцари разделяли это мнение, но герцог Бургундский приказал своим частям отступать, что и вынудило Ричарда отойти от Иерусалима. Контекст, в котором приводятся данные аргументы, столь же фальшив, как и у Коггесхэйла, но сами аргументы слышал Эрнуль. Похоже, определенное отражение этой точки зрения сохранилось у Альберика де Труа-Фонтэнского, пересказавшего письма одного из участников крестового похода Гвидо Базохского. От него мы узнаем, что Ричард плохо обращался с французами, «quorum virtute victor extiterat»[103].
To, что находившиеся на службе Филиппа военачальники французской армии не желали играть на руку Ричарду, это еще можно понять, но следует ли из этого делать вывод о том, что они не отдавали себе отчета в опасности, которой подвергали себя лично и вверенные им войска? Они действительно выступали за осаду Иерусалима, и надо отдать им должное, вполне были способны понять то, что называется военной необходимостью. Быть может, герцог Бургундский и епископ Бовэский совершенно осознанно выступили в роли глашатаев простых крестоносцев, выражая религиозные чувства и чаяния последних, поскольку это давало им возможность настроить армию против ее командующего, зная, что тот останется при своем мнении. Иначе остается предположить действительно запланированную измену. Но Амбруаз, упоминая о том, как Ричард заметил: ему, мол, хорошо известно, что некоторые желают его разгрома под Иерусалимом, забывает подсказать, где искать недостающее звено в логической цепочке рассуждений: французское войско необходимо было бы отвести в безопасное место, после того, как его командование осуществило осаду и прежде, чем разразилась бы катастрофа. К этим выводам тяготеет изложение Коггесхэйла, не будучи логически последовательным. Если верить ему, герцог Бургундский принимает послов и дары Салах ад-Дина, о чем становится известно Ричарду, но тот ничего не сообщает армии. Когда же герцога призвали к ответу и он узнал, что его связи с врагом раскрыты, Гуго Бургундский поворачивает в Акку. Это не только не соответствует фактам, но и выдает недостаточное понимание сложившейся ситуации. Разрозненное передвижение воинских соединений по контролируемой врагом местности грозило неминуемым разгромом. Таким образом, в своем насыщенном живописными подробностями рассказе автор забывает сделать существенный вывод или предположение о том, что целью тайных контактов с врагом было договориться о беспрепятственном отводе французского контингента от Иерусалима к побережью. Иначе же уже после начала осады измена была бы просто немыслима, поскольку явный переход на сторону противника исключался из соображений потери престижа.
В действительности, предательские сношения герцога Бургундского с врагом недоказуемы, и после первого отхода от Иерусалима на Тир он определенно не ездил к Конраду Монферратскому. Правда, в феврале 1192 года он случайно появляется у Акки, когда генуэзцы вознамерились передать город Конраду; в отношении Аскалона французы выявляли свой обструктивизм с самого начала — и Конрад настаивал на том, чтобы при заключении договора с Салах ад-Дином отказаться от Аскалона, когда Ричард еще долго надеялся, что все же сможет его удержать. Ричард выступал за то, чтобы завоевать прежде всего побережье, французы же хотели двигаться в глубь страны — тогда как Конрад надеялся на то, что пока Ричард завязнет под Иерусалимом, он сможет договориться с Салах ад-Дином о том, чтобы ему достались прибрежные города. Играли ли французы какую-либо особенную роль в отношениях Конрада с Салах ад-Дином? Согласно Ибн аль-Атиру, Конрад якобы ожидал сигнала французского короля, поэтому он хотел дождаться ухода французов, прежде чем отважиться на открытое выступление против Ричарда. И молчание источников о конкретных условиях сговора еще ничего не означает. Сам Ричард мог быть заинтересован в том, чтобы не предавать огласке то, что стало ему известно. Однако напрашивается вопрос, а могли он, не доверяя французам, изо всех сил стремиться заручиться их военной поддержкой? Но, с одной стороны, он желал ее по возможности без участия французских военачальников, а, с другой стороны, оперативные условия на марше и при строительстве укреплений отличались от тех, которые сложились бы при осаде Иерусалима. Прекрасному описанию второго отхода от Иерусалима мы обязаны хорошо ориентировавшемуся на местности Баха ад-Дину.434 Тот якобы узнал у шпиона, как Ричард высказывался против осады главным образом из-за нехватки воды. На его вопрос, где можно будет напоить лошадей, сторонники осады якобы отвечали, что поблизости, мол, протекает речушка; правда, вскоре мы узнаем, что она за восемь миль. И уже в этом отличие от сообщения Амбруаза, которому было известно лишь о каком-то пруде неподалеку. Пока одна часть войска держала бы осаду, другая могла бы отвести животных на водопой. На это Ричард возразил, что в тот же миг гарнизон сделал бы вылазку. И что Баха ад-Дин не вложил в уста Ричарда, лежало прямо на поверхности: на подобном удалении главнокомандующий уже не мог бы осуществлять руководство отдельными подразделениями, а отправившийся на водопой французский контингент мог бы уже и не вернуться. И измену уже невозможно было бы доказать. Никто не смог бы усомниться, что французы были отрезаны от основных сил неприятелем, который не позволил им воссоединиться, и поэтому им пришлось пробиваться к побережью. Но тогда Ричард с осаждавшими оказался бы в такой ловушке, которой всегда опасался. И в какой мере соображение, что без насчитывавшей примерно 700 рыцарей французской армии он не чувствовал себя в безопасности, могло определять стратегическое направление крестового похода, остается неизвестным. В любом случае, аргументом против осады Иерусалима всегда оставалась недостаточная численность армии. И дело не в том, что некоторые источники пытаются навязать нам свое мнение, а скорее в том, что в описанной атмосфере ненависти, рассуждения, мотивированные осторожностью, были вполне естественны, и здесь открывались широчайшие просторы для спекуляций. Один французский историк крестовых походов, удостоенный премии Груссэ, сильно укорял Ричарда за его стратегию промедления в отношении Иерусалима, поэтому не следует удивляться, что масштабам внутренних разногласий не было уделено должного внимания.