Роуэн терпеливо улыбается.
– Якоб, просто я тут подумала насчет Бетагемота и его возраста...
– Чуть не самый старый организм на планете, – говорит Якоб. – Мы, остальные, завелись позже. Свалились с марсианским метеоритом или еще как. Чертов
Бетагемот чуть ли не единственная тварь, которая здесь же и зародилась.
– Но ведь в этом все и дело, да? Бетагемот не просто предшествовал остальной жизни, он появился раньше фотосинтеза. До кислорода! Ему больше четырех миллиардов лет. Остальные по‑настоящему древние микроорганизмы – археобактерии, нанолиты и так далее – так и остались анаэробными. Их находят только в ограниченных средах. А Бетагемот еще старее, но кислород его нисколько не волнует.
Якоб Хольцбринк замирает.
– Умная тварюшка, – говорит он. – Идет в ногу со временем. Обзавелся этими, как их называют... как у псевдомонасов...
– Генами Блашфорда. При стрессе меняют скорость собственной мутации.
– Да, да. Гены Блашфорда. – Якоб поглаживает ладонью свои редкие волосы и покрытый старческими веснушками череп. – Он приспособился. Приспособился к кислороду, приспособился жить в рыбах, а теперь приспосабливается к каждому уголку и закоулку нашей чертовой планеты.
– Только не к сочетанию низких температур и высокой солености, – замечает Роуэн. – Он так и не адаптировался к самой обширной экологической нише планеты. Глубины моря отвергали его миллиарды лет, и сейчас бы отвергли, если бы не источник Чэннера.
– О чем ты? – неожиданно резко переспрашивает Ютта. Ее муж молчит.
Роуэн переводит дыхание.
– Все наши модели основаны на предпосылке, что Бетагемот существует в своей нынешней форме сотни миллионов лет. Распространение кислорода, гипотоничные тела носителей – все это условия раннего‑раннего докембрия. А с тех пор, как нам известно, изменилось не так уж многое, несмотря на все эти гены Блашфорда – иначе Бетагемот бы давно уже правил миром. Мы знаем, что он не способен распространяться по глубоководью, потому что так этого и не сделал, хотя у него были миллионы лет. А если кто‑то предполагал, что он может распространяться с ихтиопланктонном, мы отмахивались, и не потому, что кто‑то проверил – у кого нашлось бы время, учитывая, что тогда творилось? – а потому что, если бы он мог распространяться этим путем, то давно бы распространился. Миллионы лет назад.
Якоб Хольцбринк откашливается.
Роуэн выкладывает карты на стол.
– Но что, если Бетагемоту не миллионы лет, а всего несколько десятков?
– Ну, это... – начинает Ютта.
– Тогда уже ни в чем нет уверенности, правда? Может, речь не о нескольких изолированных реликтах, а об эпицентрах? И, может, дело не в том, что Бетагемот не способен распространяться, а в том, что он только начал?
Снова птичьи кивки и снова отрицание:
– Нет, нет. Он старый! Шаблоны РНК, минерализованные стенки. Большущие поры по всей поверхности – он из‑за них и не выносит холодной соленой воды. Протекает как сито.
В уголке губ у старика проступают пузырьки слюны. Ютта безотчетно тянется их стереть, но Якоб с раздражением отмахивается. Она роняет руку на колени.
– Пиранозильная последовательность. Примитив. Уникальный. Та женщина, доктор... Джеренис – она тоже согласна. Он старый!
– Да, – соглашается Роуэн, – старый. Но, возможно, сравнительно недавно изменился?
Якоб взволновано потирает руку об руку.
– Что, мутация? Удачный прорыв? Чертовски неудачный для нас.
– Может быть, его изменили сознательно, – произносит Роуэн.
Ну вот, высказала.
– Надеюсь, ты не хочешь сказать... – Ютта умолкает. Роуэн, наклонившись вперед, кладет ладонь на колено Якобу.
– Я знаю, что там творилось тридцать‑сорок лет назад. Ты сам сказал, атмосфера золотой лихорадки. Весь рифт в лабораториях, каждый органклонер работает in situ[82]...
– Ну конечно, in situ, попробовала бы ты воссоздать эти условия в лаборатории...
– А твои люди были на переднем крае. Ты не только сам вел исследования, но и за другими приглядывал. Наверняка приглядывал, любой толковый бизнесмен поступил бы так. Потому я и пришла к тебе, Якоб. Я ничего не утверждаю, никого не обвиняю, понимаешь? Просто я подумала, что если кто‑то на «Атлантиде» знает, что произошло тогда, так это ты. Ты эксперт, Якоб. Ты ничего не можешь мне сказать?
Ютта качает головой:
– Якоб ничего не знает, Патриция. Никто из нас ничего не знает. И я все же улавливаю, к чему ты клонишь.
Роуэн не сводит глаз со старика. Тот смотрит в пол, сквозь пол, сквозь плиту палубы, сквозь трубы и провода под ней, сквозь изоляцию, фуллерен, биосталь, сквозь морскую воду и заиленные слизистые скалы – куда, она может только догадываться. И когда он заговаривает, голос его, кажется, доносится из этого далека.