— Как думаешь, наш сосед…
— М-м-м… да? — пробормотала Франческа, не оборачиваясь — ее сердце едва не выпрыгивало из груди — и продолжая вытираться.
— У тебя есть его номер?
Удар ножом. «Держись, Франческа, — сказал дом, — двигайся, продолжай двигаться».
Она осталась стоять. «Отвечай мягко: его номер? А потом небрежно добавь: нет, кажется, нет, а что?»
— Его номер? — удивилась она, направляясь в спальню. — Нет, кажется, нет. А что?
— Нет, ничего. — Массимо шел следом. — Просто, когда я приехал, в его квартире сработала сигнализация. Я постучал, но никого не было. Через некоторое время это прекратилось. Должно быть, короткое замыкание. И, в общем, я подумал… если такое опять случится, пусть лучше у нас будет его номер, тогда сможем его предупредить, верно? — Пауза. — Если только он не играл на виолончели, а я принял это за сигнализацию, — засмеялся он.
И это действительно было похоже на шутку, как и все остальное, что говорят друг другу муж и жена, близкие, искренние люди, которые живут вместе, делятся чем-то важным, или глупым, или смешным.
Франческа ничего не сказала. «Последнее усилие, — сказал дом. — Ответь ему: да, правда, лучше взять его номер, и посмейся».
— Да, правда, лучше взять его номер, — сказала она и засмеялась.
«Атеперь одевайся», — дал отмашку дом.
— Ну все, ложись, — сказала Франческа мужу, одеваясь в спальне. — Я приготовлю тебе что-нибудь горячее.
Из корзины с грязным бельем торчал краешек одежды, которая была на ней в ту ночь, когда в стекло попал камень, когда она собиралась заняться — заняться любовью, заняться сексом, сделать то, что, боже мой, они собирались сделать, когда их прервали. Ей показалось, что болтливая ткань выдала не только то, что она собиралась сделать, но и то, что она уже сделала. Испугавшись, что муж все сразу поймет, она схватила корзину с бельем и сказала:
— Я сделаю тебе ромашковый чай.
Она пошла на кухню и сунула вещи в стиральную машину. Нужно насыпать туда весь порошок. Выставить температуру в сто градусов. Тысячу градусов. Два миллиона градусов. Массимо потащился за ней, чтобы взять что-то из кладовки.
«Я хочу пойти к Фабрицио», — сказала она дому.
— Кофе почти закончился, — протянул Массимо.
«Ты не можешь», — сказал дом.
— Порошок тоже, — парировала она.
«Я должна уввдеть его, дом».
— Я пойду полежу, хорошо? — Массимо ласково прикоснулся к ней.
«Но ты его не увидишь», — сказал дом.
— Я принесу тебе ромашку.
Оставшись одна, она наблюдала, как закипает вода.
«А теперь иди в спальню, принеси ему ромашковый чай, улыбнись и скажи: вот! С самым невинным и честным выражением лица, улыбайся».
— Вот твой ромашковый чай, — сказала Франческа немного позже.
«Я велел тебе сказать: вот! И улыбаться», — прогремел дом.
— Я принесла тебе тахипирин[33].
Массимо лежал в кровати, подложив под спину две подушки. Он посмотрел на нее блестящими от лихорадки глазами — за все эти годы она ввдела такое много раз. И все же смягчилась.
— Хочешь чего-то еще? — спросила она его.
— Нет, высплюсь, и все пройдет.
Это она виновата, что муж заболел? Это все еще был ее Массимо, и ей было жаль видеть его таким.
Она хотела отправить сообщение Фабрицио — Массимо вернулся раньше, у него жар, мы не можем, в любом случае я не могу, дело не в этом, — но все, что она могла ему написать, выглядело бы чередой оправданий. Слишком много слов. В каждом слове — ловушка, которую, есть доля вероятности, он поймет неправильно. Она найдет предлог, чтобы выйти из дома. Она не могла пойти к нему, пока ее муж тут. Она напишет сообщение и попросит Фабрицио увидеться за пределами этого проклятого двора. Лицом к лицу будет легче. Любой повод выйти. Да, так она и должна поступить. Она взяла телефон. С ужасом поняла, что уже двадцать минут четвертого. В четыре часа Фабрицио уйдет на репетицию. «Увидимся через десять минут у твоей машины?» — написала она.
Подождала. И еще подождала.
Но Фабрицио не ответил. Она позвонила ему тайком, забившись в ванную, открыв все краны — его телефон не отвечал.
«Что делать?» — спросила она дом.
«Ты такая глупая, Франческа. Он же сказал: примет душ, а потом отправится на репетицию. Сейчас он собирается, готовится. Ты не можешь с ним увидеться. Просто успокойся».
16
— Как ты?
— Лучше, — сказал Массимо.
Это была неправда. Очень бледный, с горящими лихорадкой глазами, он сидел под одеялом с раскрытой книгой на коленях. И вдруг стал таким обессиленным, побежденным.