Они еще долго стояли у входа в лабаз. Сумрак улицы Каменщиков и мохнатые хлопья снежинок скрывали их тайные ласки. Облапив Чжи Юнь, обслюнявив ее тепловатый загривок, У Лун, наконец, провалился в обитель бессмертных: умолкло сопенье, гортань издала низкий рёв, и дрожащее тело исторгло струю клейкой жижи. В штанах стало склизко и холодно.
Утром весь двор был покрыт тонким снежным ковров, исчезавшим под пятнами темных следов на протоптанных за ночь тропинках. Снег городской не идет ни в какое сравненье со снегом в селении Кленов и Ив. Здешний снег даже рот не откроется снегом назвать: просто иней какой-то. У Лун оглядел небосвод. В синем небе, подобно грибам, разрастались, хирели, совсем пропадали из виду клубы сизо-черного дыма: чадила с утра близлежащая мануфактура.
У Лун взял топор и, усевшись на корточки, стал им кромсать отсыревшие чурки. Топор, проржавевший и очень тупой, то и дело отскакивал.
– Ай!
Растирая отбитую кисть, он увидел на ней ярко красную струйку. Сколько же раз в эту зиму он ранил ладонь? Каждый раз за работой. У Лун обслюнявил кровившую рану. Неведомым образом это движенье заставило вспомнить о шее Чжи Юнь. Он взглянул на окно ее спальни. Все ставни закрыты. Дверь ночью зачем заперла? Вдруг в окне промелькнул по-кошачьи влезающий в спальню Крепыш. Появился на миг и пропал. У Лун помрачнел и со злобой ударил по чурке, как будто тем самым пытаясь стравить распирающий грудь жгучий пар.
Еле слышно хрустя по снежку, Чжи Юнь мягко подкралась к нему со спины и, просунувши туфлю меж ног, придавила мошонку.
– Черт, больно! – У Лун подскочил, прижимая промежность. – Чего озоруешь? Увидят.
– Боишься? – смеялась в ладошку довольная шуткой Чжи Юнь. – Вчера многовато тебе позволяла. Сегодня узнаешь, насколько мамуля люта.
Незастегнутый ворот Чжи Юнь обнажал белоснежную шею, всю в красных подтеках, похожих на яйца жуков.
– Там на шее, – У Лун одурело смотрел на поросшие желтым пушком, окруженные сеточкой синих сосудов засосы. – Это что, я покусал?
– Ой, глазищи страшенные вылупил. Прямо мамулю сожрет, – не ответив ни да и ни нет, та одною рукой застегнула все пуговки. – В брюхе прескверно. Пойду овощей пожую.
Перепрыгнув поленья, Чжи Юнь поспешила на кухню. «Бим-бам!» – У Лун выронил ржавый топор. Этим утром все чувства его обострились. Он слышал, как с чана сдвигается крышка. Он слышал, как барышня жадно хрустит овощами. У Лун опустился на корточки. Перед глазами витали засосы на шее Чжи Юнь. Неужели действительно я? Покачав головой, он махнул топором. Сучковатый чурбан разлетелся на мелкие щепки.
В окне, догрызая сочащийся свежим рассолом кусок, показалась Чжи Юнь. Щуря глазки, она помахала рукой, зазывая У Лун’а на кухню. Помявшись немного, уверившись, что на дворе никого, он влетел в приоткрытую дверь и уперся раками в края приоткрытого чана.
– Зачем я тебе?
Перед ним колыхалось его отражение. Сердце неистово билось в груди.
– Вкуснотища! За раз могу бочку умять, – дожевав поскорее, Чжи Юнь подступила поближе к У Лун’у, пристроив ладони ему на штаны. – Дай о них оботру, всяко тряпки почище.
– Всяко меня вы за псину считаете, – тот, приподняв вверх лицо, оглядел закопченную балку. – Вы, стало быть, люди; а я у вас пес.
– Здоровенный такой кобелина, – хихикнув, Чжи Юнь задержала ладонь у него на бедре и, уставившись прямо в глаза, стала мало-помалу вести ее выше. – Кобель! Уж я вижу, чего ты задумал, бесстыжий. Экою песью елду отрастил!
Свесив голову, он неподвижно стоял возле чана. Вцепившись в края, У Лун остолбенело смотрел, как изящные пальцы Чжи Юнь, словно когти, скребут его плоть. Сквозь заполнивший кухоньку смрад овощей пробивался дух женского тела. В глазах вдруг опять появился раздувшийся лик Крепыша. У Лун сник, отшатнулся и, вырвавшись из цепкой хватки Чжи Юнь, оттолкнул её в сторону:
– Я не кобель, мне дрова рубить надо.
В дверях он едва не столкнулся с Ци Юнь, дравшей гребнем косицу.
– Тьфу, мерзость! Блевать меня тянет от вас, – сплюнув наземь, Ци Юнь извлекла из расчески застрявшую прядь.
– Я чего? Я совсем ничего, – У Лун невозмутимо прошествовал мимо. – Не веришь, сестру поспрошай.
– Очень надо. И так всё понятно, – Ци Юнь отворила ногой дверь на кухню. – Дешевка! Давнишняя язва гниёт, уже новой украсилась. Нет во всем мире дешевле дешевки!
Чжи Юнь, закатав рукава, влезла в чан, напихав полный рот овощей:
– Вкуснотища! И кто в этот год их солил? Я такие всех больше люблю.
У Лун снова махал топором, когда из полутемного зала во двор заявился хозяин:
– Опять вы шумите.
У Лун помотал головою:
– Не мы: я с утра за работой, они разругались.
– В отчизне разброд, и в семействе бедлам. Ну и жизнь! Лучше смерть, в самом деле.
Хозяин, взроптав, стал кружить по покрытому снегом двору. Наконец, оглядев прояснившийся купол небес и похлопав ладонями по пояснице, хозяин поплелся в торговую залу, ворча, что покуда не умер, так надо жить дальше. У Лун понимающе хмыкнул:
– Покуда не умер, так надо с постели вставать и лабаз открывать. Что за жизнь! Тяжелей не придумаешь.
Глава V
На исходе зимы сон У Лун’а стал чутким и кратким. Он, только лишь сторож на улице Каменщиков начинал отбивать третью стражу[14], подскакивал, словно в испуге, на драной, разостланной в зале подстилке, затем чтоб, набросив на голые плечи подбитую ватою куртку, бесшумно прокрасться во двор. «Время шло, обстановка менялась»: окно почивальни Чжи Юнь было ныне открыто ему. Лелея безумные страсти, У Лун лез в окно, выбираясь обратно на пятую стражу[15] с порожним вместилищем жизненных сил, но «с опутанным сердцем и пьяной душой», увлеченными этой ребячьей игрой. Задержавшись на миг под безжалостным ветром на стылом дворе, он привычно оглядывал стену. Но кроме сухих стебельков прораставшей сквозь камни травы на стене было пусто, ни тени чужого присутствия. Мертвый Крепыш не сумеет пробраться в лабаз, ныне я здесь полуночный гость. У Лун тихо смеялся во мраке. Он думал, что блуд – это то же вино: его можно цедить, не хмелея; а можно себя погубить, если пить допьяна. Я пока еще трезв. Лишь под брюхом сосет пустота.
Лунный свет, хлынув сквозь приоткрытые двери амбара, коснулся блеснувшего дробными искрами гороподобного нагромождения риса. Усевшись на пыльный мешок, оглядев пряный холм – заготовленный осенью рис и зимой не утрачивал тёплого благоуханья – У Лун всыпал в рот горсть зерна. Разгрызая его, он по-прежнему чувствовал привкус румян и помады. Два аромата рождали в нем странное чувство. Внезапно представилось скрытое тьмою и шелком красивое тело Чжи Юнь – большое соцветье, что можно сорвать, но нельзя рассмотреть. Чжи Юнь никогда не жгла лампу, и если У Лун говорил: «Дай зажгу, я хочу посмотреть», она больно пихала его кулаком:
– Перебьешься. Что, думаешь, цунь[16] получил, так теперь чи[17] ухватишь?