Так же, как Луве боится честолюбия Дантона или Робеспьера, последний опасается честолюбия жирондистов, захвата "общественного духа" и власти меньшинством. Анализ основывается на живом осознании веса "общественного мнения" в судьбе Революции; он также подпитывается воспоминанием о первых неделях в Конвенте, когда Луве, Барбару и другие пытались обвинить монтаньяров. На этот раз, уверяет Робеспьер, жирондисты хотят взяться за это иначе. В декабре 1792 г., в январе, в феврале и в марте следующего года он последовательно разоблачает клевету против Парижа и Горы, и, особенно, желание вызвать волнения среди парижан. Восстание оправдало бы подавление народного движения, перенос Конвента в провинцию, чистку Собрания, недвусмысленно предложенную жирондистом Гаде в декабре 1792 г. Злополучное восстание, обличает Робеспьер, позволило бы им восстановить античный остракизм, посягнуть на целостность национального представительства. С этой точки зрения всё представляется ему провокацией: терпимость к вернувшимся эмигрантам, продовольственные трудности (которые он считает искусственно созданными), маневры, вызывающие отсрочку во время процесса короля, или предложение жирондистов судить ответственных за сентябрьские убийства 1792 г. и прекратить непрерывные заседания парижских секций. Согласно ему, Жиронда хочет спровоцировать беспорядки в Париже, чтобы легче дискредитировать столицу и её депутатов (это сомнительно); она желает изгнать некоторых монтаньяров (это бесспорно).
Чтобы сдержать гнев санкюлотов и восстановить образ Парижа в провинции, Робеспьер неустанно передаёт одно и то же послание: "Наш долг в настоящее время заключается в том, чтобы не допустить восстания, ибо восстание, которое является одной из самых священных обязанностей, может стать опасным, если оно будет направлено против Конвента"[217] (7 декабря). Он повторяет это в Якобинском клубе 23 декабря, в клубе Кордельеров в первые дни января 1793 г., у Якобинцев в середине февраля. На следующий день после февральских продовольственных волнений, когда проявляют себя такие народные глашатаи, как Ру или Варле, он повторяет это снова; подозревая спровоцированный дефицит, чтобы "иметь повод расстрелять народ", он напоминает: "Я сторонник всех необходимых и направленных против деспотизма и интриги восстаний, и по этой же причине, я ненавижу половинчатые меры, неудачные меры, которых желают тираны, чтобы они предоставили им случай раздавить свободу".
В данный момент, как и осенью, Робеспьер хочет ограничиться чернильной войной; она также может быть беспощадной.
Глава 17
Точное выражение
Весной 1793 г. Бриссо, Луве, Гаде и Верньо господствуют в Собрании. Для Робеспьера, они не что иное, как партия честолюбцев и ложных друзей народа. Он начал борьбу с ними годом ранее, во время оживлённых дебатов о войне. Он уже искал разящее слово. Это работа; он выполняет её с чрезвычайной тщательностью, выдавая свой интерес к языку и свою веру в силу слова и письма. Свидетель тому - черновик речи за март 1792 г., хранящийся теперь в Национальном архиве. На левой стороне листа он оставляет поле, которое постепенно покрывается исправлениями.
Своим тонким и неровным почерком, который слегка поднимается к правой стороне, он начинает (последуем тексту до окончательных исправлений и с оригинальной орфографией, ещё верной написанию XVIII века):
"Общий заговор, долгое время сплетавшийся против нашей свободы, и очаг которого находится среди нас, собирается вспыхнуть; гражданская война разгорается внутри в то самое время, как нам угрожает иностранная война; священники обманывают народ во множестве местностей; вероломные администраторы оказывают содействие их неистовству и поощряют заговоры всех врагов свободы; коалиция, известная своими покушениями на рождающуюся свободу, господствует при дворе;
217
О средствах спасения свободы. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 7 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 150.