В субботу 15 октября праздничный дух сохраняется. Члены Национальной гвардии Уазы пользуются своим походом, чтобы устроить общественный праздник; они танцуют, затягивают патриотические песни, затем возвращаются к жилищу члена Учредительного собрания, "поддерживая атмосферу приветственных возгласов, крайне неприятную для уха фейяна", - рассказывает Робеспьер. На следующий день чествование великого человека продолжается у Друзей Конституции. В своей "Журналь женераль дю департеман дю Па-де-Кале" ("Главной газете департамента Па-де-Кале") вдова Маршан очень критично пишет, что после получения нового гражданского венка, бывший депутат взял слово, чтобы говорить "только о том, что он сделал и о том, что он хотел бы сделать", никогда не упоминая о преданности короля Конституции. Робеспьер становится камнем преткновения; более, чем другие, он воплощает накал, под воздействием которого раскалывается общество.
Однако в кругу патриотов его слава, его популярность и его политический вес уже исключительны; он неподкупный депутат, упорный защитник народа, якобинец, который спас клубы во время кризиса 1791 г. Таков он в Аррасе; таков он и в Бетюне, где он надеялся быть избранным судьёй дистрикта в 1790 г., так же, как и в Лилле. Чтобы понять Робеспьера образца 1791 г., нужно подчеркнуть силу этого повального увлечения; оно не всеобщее, но немногие члены Учредительного собрания получали такие живые и горячие знаки признания. В воскресенье 23 октября его прибытие в Бетюн также организовано там, как официальный въезд. Конечно, инициатива не была поддержана муниципалитетом, на том основании, что Робеспьер "больше не занимает должность"; но для него это не имеет значения. Шесть человек ждут его в трёх лье от города, где они его поздравляют и сажают в экипаж, украшенный цветами и ветвями дуба. На подступах к крепостным стенам, кортеж был усилен всадниками и трубачом 13-го полка, а затем вооруженной Национальной гвардией. Робеспьера встречают как героя: "Женщины на его пути, - рассказывает один воодушевлённый журналист, - показывали его своим детям, и слёзы умиления струились по их лицам". После ужина, устроенного в его честь, он вернулся в клуб и получил… гражданский венок, при отсутствии членов муниципалитета, дистрикта и суда, которое было замечено. Он остаётся в городе на три дня, прежде чем вернуться в Аррас, а потом задержаться "в одной из ближайших деревень"[130].
Прошёл почти месяц, в течение которого перемещения и деятельность Робеспьера перестают интересовать прессу; перед своей поездкой в Лилль, он, кажется, не посещал другие клубы, например, в Сент-Омере, Булонь-сюр-Мер или Дуэ. Он находит время, чтобы отдохнуть и увидеться со своей сестрой Шарлоттой, своим братом и их друзьями, среди которых супруги Бюиссар. Прежде, чем уехать обратно в столицу, он возвращается в Лилль, где его встречают более сдержанно. Прибыв в четверг 24 ноября, он в тот же день присутствует на чрезвычайном заседании клуба, с которым он состоял в переписке в период Учредительного собрания. Размещённый рядом с председателем, членом Учредительного собрания Нольфом, он произносит речь, которой бурно аплодируют, затем получает, как уточняет реестр… гражданский венок, "заслуженный за множество по праву приобретённых званий". После короткой поездки Робеспьер достигает Арраса, а затем направляется в Париж; в качестве общественного обвинителя именно здесь он должен остановиться в своей резиденции. Ему не суждено больше увидеть свой город.
В Аррасе Робеспьер оставляет свою сестру Шарлотту. Он оставляет также Огюстена, который, как и их друг Гюфруа, хотел бы быть избранным в Законодательное собрание. Если ассамблея избирателей не сделала его депутатом, она, тем не менее, ввела его в совет департамента, в то же самое время, как и молодого юриста из Фревана: Филиппа Леба. Огюстен Робеспьер и юрист сближаются, приходятся по душе друг другу. Первому двадцать восемь лет, второму двадцать шесть; вскоре и один, и второй станут членами Конвента, и их жизни драматически прервутся в июле 1794 г. В данный момент Огюстен ведёт бой в Аррасе. Он борется; он воспламеняется, и он тоже хочет пережить упоение блестящих триумфов и славных поражений. Рассказывая о своём победном противостоянии с главным прокурором-синдиком и членами директории и её совета, он сравнивает его со знаменитым заседанием Якобинского клуба в декабре 1790 г.: "Ты помнишь день, когда Мирабо влез на стол и, собрав вокруг себя якобинских депутатов, стал говорить, с целью заставить тебя замолчать по вопросу об организации национальной гвардии. […]"[131]. Он следует по стопам своего старшего брата.