После назначения Нарбона в военное министерство, Робеспьер становится более подозрительным, более жёстким. Объявлять войну, утверждает он в импровизированной речи 11 декабря 1791 г. это "самый опасный ход": это значит отвечать ожиданиям исполнительной власти и перестать проявлять осторожность, это значит дать карт-бланш королю и его министрам, это значит связать руки народу. Недоверчивый, оратор советует подождать с решением; если на Францию нападают, король изменяет, народ сможет овладеть суверенитетом и победить. Выход заключается не в нападении. На следующий день он уточняет свою мысль: нападение передало бы ведение войны в руки агентов исполнительной власти, оно позволило бы внутренним и внешним врагам объединить их усилия против Конституции. Иностранная угроза не что иное, как средство отвлечения, объясняет он; война не что иное, как обман, который спровоцирует королевское вето на закон против эмигрантов: "Вместо принятия мудрого декрета, хотят начать фальшивую войну, которая может привести к капитуляции".
Даже подхваченные прессой, дебаты якобинцев остаются относительно незаметными, так как именно в Собрании происходит главный обмен мнениями. Всё меняется с выходом на сцену Бриссо 16 декабря. Бесспорно, что этот выход является ответом на настойчивые приглашения Дантона к обсуждению, и что журналист и депутат Бриссо – незаурядный оратор. После долгого отсутствия он возвращается, чтобы навязать идею войны; Революция и слава нации, уверяет он, завоёвываются в Кобленце. "Исполнительная власть собирается объявить войну, она исполняет свой долг, а вы должны её поддержать, когда она исполняет свой долг, и, если она вам изменит, народ здесь, вам нечего бояться". Волна энтузиазма увлекает часть якобинцев; они аплодируют и голосуют за напечатание речи, несмотря на сдержанность Робеспьера, который требует отложить решение до завершения дискуссии. Спустя два дня его возражения в свою очередь удостаиваются чести быть напечатанным. Если другие ораторы, такие, как сторонник войны Рёдерер и её противник Демулен, берут слово, то именно обмен мнений между Бриссо и Робеспьером, его резкость, его неожиданный поворот и сила аргументов привлекают внимание. Для наблюдателей основное обсуждение разворачивается у Якобинцев, и оно постепенно сводится к противостоянию между двумя исключительными личностями. 30 декабря Бриссо возражает Робеспьеру; 2 января 1792 г., а затем снова 11 января Робеспьер ему отвечает. Каждый раз речи издаются и распространяются клубом, а также в прессе воспроизводятся обширные выдержки.
В течение ноября мысль Робеспьера обрисовывалась и оттачивалась; она подпитывается аргументами его противников, чтобы противопоставить два вида войны. Первый, объясняет он 18 декабря, это желанный для двора, министерства и добрых граждан, "более склонных предаваться патриотическому энтузиазму, чем искушенных в размышлениях о движущих силах революций и об интригах дворов"[137]. Это западня, которая позволила бы объединиться внутренним и внешним врагам. Её успех, роковой для свободы, принял бы форму, желаемую военачальниками: "Если это Цезари или Кромвели, они сами захватывают власть. Если это бесхарактерные куртизаны, ничтожные для добра, но опасные, когда они хотят зла, они складывают свою власть к ногам своего хозяина и помогают ему вернуть себе свою произвольную власть, с тем, чтобы стать его первыми лакеями"[138]. Яснее, чем в своих предыдущих текстах, он добавляет: "Ибо моя система направлена не к тому, чтобы попросту дожидаться войны, а к тому, чтобы ее подавить"[139]. Нужно опасаться министерств, так как "недоверчивость" – это достоинство; нужно бороться со всеми внутренними врагами, производить оружие и раздавать его Национальной гвардии и народу. Тем не менее, Робеспьер не выказывает враждебности к любому конфликту: "Я тоже хочу войны, но такой, какой требуют интересы нации: обуздаем наших внутренних врагов, а затем пойдем на наших внешних врагов, если они еще тогда будут"[140]. И всё же, он полностью отвергает мечту об освободительной войне: "Что касается меня, я не могу не заметить медлительности, с которой совершается прогресс свободы во Франции, и признаюсь, что я еще отнюдь не верю в освобождение народов, забитых и закованных в цепи деспотизма"[141].
137
О войне. Речь в Обществе друзей конституции 18 декабря 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 168.
138
О войне. Речь в Обществе друзей конституции 18 декабря 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 170.
139
Там же. С. 179. Цитата, приведённая Лёверсом, несколько отличается от этого варианта перевода. Я бы перевела примерно так: "Следовательно, я призываю не дожидаться войны, а сделать то, что в нашей власти, чтобы быть в состоянии не бояться её или даже её подавить".