Все неотступные тревоги Робеспьера сформулированы здесь: страх измены двора и министров, объединения внутренних и внешних врагов, вооружённого сопротивления свободных народов, возможности диктатуры генерала-победителя. 2 января 1792 г. они превращаются в сильные фразы: "Истинный Кобленц [sic][142] во Франции"; "Приведите в порядок дела у себя, прежде чем нести свободу другим!"; "Никто не любит вооружённых миссионеров"… Только одна война могла бы быть допустимой, уточняет он 11 января: ведущаяся людьми 14 июля, повстанцами Конта-Венессена, восставшими из-за закона о военном положении и солдатами-патриотами, она могла бы быть возглавлена генералом, верным народному делу, далёким от маневров двора, министерств и бывших, которые контролируют армию. "Но что это! – прерывает он сам себя, - вот все ораторы войны, которые меня останавливают; вот г-н Бриссо, который говорит мне, что нужно следовать приказам г-на маркиза де Лафайета… что именно исполнительной власти надлежит привести нацию к победе и к свободе. […] Если именно на войну двора, министров, практиков, интриганов, нам нужно согласиться, совершенно не веря во всеобщую свободу, я не верю даже в вашу". За пределами аргументов бывший адвокат использовал возвышенный pathos, который тронул сердца якобинцев; Камиль Демулен пишет своему отцу, что он "заставил разразиться слезами не только женские трибуны, но и половину собрания".
Далёкий от того, чтобы играть только на pathos, Робеспьер становится резче по прошествии заседания. Сближая Бриссо с Лафайетом, ответственным за расстрел на Марсовом поле, он хочет дискредитировать своего противника. Этого он снова хочет добиться 18 января, осудив хвалебное письмо, посвящённое Лафайету, которое появилось в "Лё Патриот франсе" ("Французском патриоте"), газете Бриссо. Удивлённый, последний уверяет, что не знает об этом. На следующий день его периодическое издание объясняется по этому поводу; письмо было воспроизведено в "Монитёр юниверсель" ("Универсальном вестнике") и не хвалит генерала… Но удар нанесён. "Великий раскол только что произошёл у якобинцев", - комментирует "Журналь женераль де ля Франс" ("Главная французская газета").
Почему столько резкости и столько упорства? К чему эти сто четыре страницы речи, произнесённые Робеспьером и напечатанные всего за три недели, и к чему эти личные атаки против Бриссо? Ответ, прежде всего, содержится в теме спора, которая значит для Робеспьера мир, свободу и завершение Революции; Демулен, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Доппе или Панис на его стороне. Но нет ли здесь чего-либо другого? Можно ли пренебречь теми свидетельствами, которые предполагают вражду ego[143] или противоборство за контроль над общественным мнением? "Трудно разделить народный скипетр", - саркастически замечает "Гардьен де ля Конститусьон" ("Хранитель Конституции"). На самом деле Робеспьер атакует Бриссо, а Бриссо Робеспьера, как если бы другие участники спора не имели значения. В этом поединке поставлен на карту моральный авторитет этих двух главных ролей.
В Учредительном собрании мы уже могли оценить целеустремлённость Робеспьера; его пыл и его красноречие удесятеряются в неопределённых и заведомо безнадёжных битвах. Бриссо, если он этого не понял, узнает это по собственному горькому опыту. Это происходит 20 января 1792 г. в Якобинском клубе. В примирительном тоне он оправдывается, говорит о своём уважении к Робеспьеру и призывает его прекратить борьбу в общих интересах. Ему аплодируют, предлагают напечатать его речь, но, будучи верен своему решению, депутат и журналист отказывается. Тогда, по приглашению Дюзо, Бриссо и Робеспьер обнимаются в знак уважения; аплодисменты удваиваются. Искренние или нет, Горса и Бриссо объявляют в своих газетах о близком примирении… Оно сразу же прекращается; начиная с 25 января Робеспьер произносит новую речь "о войне".
И дебаты не останавливаются на этом. Безусловно, Робеспьер меняет угол атаки; название его выступления от 10 февраля, изданного по распоряжению клуба, не содержит больше слова "война": "Речь […] о средствах спасения государства и свободы". Он хочет говорить о средствах защитить родину, "будет ли война или ее не будет"[144]. Но изменился ли его подход в действительности? Начнём с того, говорит он, что определим для страны в путь навязывания или самозащиты. Впервые со времён Учредительного собрания он повторяет своё желание принять пассивных граждан в Национальную гвардию, вооружить эти войска и уволить армейских офицеров. Он предлагает также призыв французской гвардии и постоянное дежурство парижских секций. Робеспьер продолжает, говоря про вторую совокупность мер, чтобы усилить коллективную энергию нации и вернуть ей не только непобедимость, но и неуязвимость. Потушим очаги гражданской войны, предлагает он, обяжем Собрание выразить вотум недоверия всякому депутату, "который оскорбит принципы национального суверенитета"[145], осудим недобросовестных министров, пригласим депутатов совещаться под взглядами десяти тысяч зрителей, в величественном здании, построенном специально для подобного воздействия; а затем, свяжем солдат, крестьян и горожан с Революцией и защитим деятельность клубов. Увлечённый энтузиазмом, Робеспьер в заключение отбрасывает все колебания: пусть депутаты "возобновят свою энергию, пусть воспользуются нашею, и гражданская война будет подавлена, и, стало быть, и внешняя война станет невозможной"[146]. Его борьба остаётся прежней.
144
О Средствах спасения государства и свободы. Речь в Обществе друзей конституции 10 февраля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 203.
145
О Средствах спасения государства и свободы. Речь в Обществе друзей конституции 10 февраля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 213.