— Я пойду! — Яшка стал лихорадочно снимать рубашку, потом сунул ее в ведро, выжал, стал обматывать голову.
— Пойду я. Горит ведь буровая! — Шутя сунул в ведро с водой свою рубашку.
Яшка опустил руки. Намоченная рубашка шлепнулась с головы на пол вагончика. Я поднял ее.
Шутя сказал:
— Димка, со мной пойдешь ты! — и, продолжая выкручивать свою рубашку, добавил: — Рви, Димка, свою рубаху. Будет вместо рукавиц.
— С тобой пойдет Яшка! — ответил я так, чтобы Шутя понял: я верю — Яшка не подведет.
Я знал: Яшке во что бы то ни стало надо было поверить!
Шутя быстро сунул рубашку Витьке.
— На, обматывайся! — и взглянул на меня: как ты, дескать, не понимаешь? Это же Страмболя! А там серьезное дело.
— Пойдет Яшка! — закричал я. — Скорее! — и подтолкнул Яшку.
Мы побежали к дороге. Я нес ведро, поэтому отстал.
Шутя вслед за Яшкой бросился через дорогу в мохнатое, черное, с золотой россыпью искр пожарище.
…Шутя и Яшка вытащили из огня все ящики с керном, которые стоили огромных денег. Вышка рухнула у нас на глазах.
ЗЕМЛЯ БАРСА-КЕЛЬМЕС[3]
ЗА КОНЯ — ПОЛКОРОЛЕВСТВА
На повороте балки ткнулся в высыпку гальки, ослабевшие ноги разъехались, я повалился навзничь и остался лежать. Гладкий камень жег щеку. Из-под кепки выкатилась горячая горошина пота, сбежала по виску, остановилась в уголке губ. Во рту посолонело. Галечник был крупный, окатанный, странного цвета; встречалась галька кварца и обломки гравелита. Одна галечка попалась любопытной формы — витая окаменевшая ракушка. Я повертел ее в пальцах.
Рядом торчал угол мощной плиты желто-серого песчаника. Я уперся ногой, подтянулся — голова оказалась в тени плиты.
Отставшие братья Шпаковские и Яшка не появлялись.
Я снял ботинок, дотянулся до лежавшего поодаль остроугольного обломка плиты, заколотил гвоздь. Обломок был не тяжел. Сунул его в нагрудный карман: проклятый гвоздь вылезет через час ходьбы.
Чего ребята застряли? Солнце слепит. Глаза воспалены, больно шевелить веками. Я рад отдыху. Спиной оперся на рюкзак, лежать удобно и невыразимо приятно. Ноют уставшие ноги, тянет в дрему.
Я с усилием открыл глаза. На склоне, полосатом от дорожек степного пожара, сидел хорек, глазенки — бусинки.
Братья Шпаковские и Яшка застряли в противоположном углу балки. Что могло случиться? Ребята они выносливые.
Хорек сидел как завороженный и меня рассматривал. Я подобрал гальку в форме витой ракушки и швырнул в зверька. Хорек не пошевелился.
Надо идти дальше, а ноги не слушаются. «Ну ты, слабак! Раз-два!» Качнулась кривая линия увалов, пронзительно стрельнуло в затылке. Зажмурился, выждал, покуда не перестанут мельтешить в глазах красно-сине-зеленые кружки. Это от утомления, от жары и ничего хорошего не обещает, если не отлежаться в тени. Станешь вялым, как осенний дождевой червяк. А до дороги многие километры.
Хорек оставался сидеть чучелом из кабинета зоологии. Видать, впервые видит человека.
Карабкаться на склон не было сил. Я еще раз обозвал себя слабаком и полез наверх. Хорек не стал ждать, пока я подойду и пну его. Мелькнул в норе огненный, с черной кисточкой хвост. Носком ботинка я разворошил выгреб. Норы суслики и хорьки роют глубиной до двух с половиной метров. По выгребу иной раз можно определить отложения.
В выгребе было множество мелкой серой гальки, которая попадалась и в отвале на дне балки. Ничего интересного… Я стал было спускаться, когда увидел в разворошенной куче окаменевшую витую ракушку. Я вернулся, подобрал гальку, сунул ее в карман. Спускаясь, глядел под ноги. Близнеца гальки не нашел.
Братья Шпаковские не появлялись. Я решил отыскать тень погуще — может быть, и на воду наткнусь — и там дожидаться их.
Балка сузилась и вдруг уперлась в облизанный ветрами голый шершавый склон увала. Меня взяла оторопь. Изо всех сил толкаясь ногами, я быстро полез по глинистому желобу, выбитому в склоне вешней водой. Нога поехала в рыхлой глине, но я успел схватиться за куст чилижника и выскочил наверх.
Как же так?..
На все четыре стороны ровная солончаковая степь — без морщин балок, без единого кустика. На горизонте горбятся увалы — костяк мертвой земли Барса-Кельмес. Русло пропало. И было ли оно, русло? Кончилась цепь балок и оврагов, которую мы принимали за русло Песчанки, единственной речушки на Барса-Кельмес.