— Как я вам уже сказал, мосье Гамбетта, это будет для меня большой честью.
— Но если вы поставите своей основной целью изображение обнаженной фигуры в реалистическом плане, как было до сих пор, это может вызвать грандиозный скандал, — добавил Гамбетта.
Огюст разгорячился:
— Когда скульптор драпирует фигуру, он прячет от глаз самое существенное. Нет ничего прекраснее, сильнее и изящнее человеческого тела. Оно — средоточие всех чувств. Когда его прячут — его подавляют, искажают, уродуют. Все подлинные скульпторы понимали это — Пракситель, Фидий[70], Донателло, Микеланджело, — даже если им не всегда было дано изображать его обнаженным. Нагота не имеет ничего общего с непристойностью, даже с чувственностью, у нее одна цель — правда жизни. Обычно задрапированная человеческая фигура — это фигура скрытая. И чаще всего она неестественна, нереалистична. А скульптору да и искусству в целом нечего скрывать.
Буше и Малларме ждали ответного взрыва со стороны Гамбетты, но Гамбетта, хотя и покраснел, ответил спокойно:
— Нельзя ли нам с Антоненом Прустом взглянуть на ваши работы? Скажем, в следующее воскресенье?
— Конечно, мосье, — сказал Огюст успокаиваясь. — Но моя мастерская весьма неприглядна — холодная, сырая, тесная.
— Нас интересуют только ваши работы, — сказал Гамбетта. — А потом мы можем продолжить беседу об обнаженной натуре.
— А дверь — надо мне о ней думать? — спросил Огюст.
Гамбетта заколебался, а потом сказал:
— Давайте подождем и посмотрим, до чего мы договоримся в воскресенье.
Гамбетта ушел под руку с мосье Шарпантье и в сопровождении Пруста, Малларме и Буше.
Огюст прошелся по залу, не зная, верить ему или не верить, и вдруг увидел Мадлен Бюфе в оранжерее у входа в гостиную.
Она поманила его и, когда он подошел, улыбнулась и сказала:
— Этот Гюго упрям как баран, еле отделалась.
Огюст рассмеялся:
— Какая дерзость!
— Избавиться от великого человека? Только подумайте, он пытался ущипнуть меня за ногу под столом! Но у меня к вам дело серьезное.
— Какое именно?
Мадлен еще больше понизила голос:
— Вы делаете бюсты?
— Не часто. Не мой жанр. Я не умею льстить.
— А сколько надо времени на бюст?
— Такой, чтобы вы остались довольны? Да, наверное, несколько месяцев.
— А чтобы вы были довольны?
— Тогда год.
— А нельзя поторопиться и сделать за месяц?
— Я не умею торопиться. Это не пьеска Сарду, которую можно поставить за неделю.
— Вы очень злой. Гюго мне во всем подчиняется, а вы отказываете.
— И Гюго согласился написать что-нибудь для вас?
— Сказал, что напишет поэму. Он был очень любезен, очень. И все говорил о себе. Битый час, наверное. А вы о себе — ни слова.
— Никто не дает мне такой возможности. Разве что Гамбетта.
— Он обещал вам заказ?
— Откуда вы знаете?
— А иначе зачем ему с вами говорить?
— Мадемуазель, а вы циник.
— Меня зовут Мадлен. А самый большой циник из всех — вы. Ни от кого не ждете добра, даже от меня.
— И все-таки я бы хотел сделать бюст Гюго. У него необыкновенная голова.
— Так и должно быть. Гюго, без сомнения, сейчас величайший человек во Франции.
— Для меня это не главное. Меня заинтересовала голова.
Мадлен улыбнулась. Она поглядела на суровое лицо Огюста, его упрямый подбородок, вспомнила то свирепое выражение, которое появилось у него, когда он рассердился, и подумала, что с точки зрения скульптора он куда более интересная модель, чем Гюго. И как одержим он своей работой! Она стала серьезной и сказала:
— Я заметила, что до сих пор вы не лепили женщин.
— Нет, лепил, но ни одна не вышла по-настоящему. Но я еще буду их лепить, и не каких-нибудь там святых дев.
— Вам нужна натурщица?
— На одну-то неделю? Нет, благодарю вас.
— Я серьезно, Огюст Роден.
Удивленный, он недоверчиво покачал головой. Ему казалось, что все это во сне. Мысль о мастерской охладила его энтузиазм. Но глаза Мадлен сияли, когда она смотрела на него, и улыбка была полна нежности. Огюст сказал:
— Если бы… Но у меня в мастерской стужа, и я очень требователен, и…
— И у вас есть другая, — докончила она.
— Не в том дело, — коротко ответил он.
Мадлен не могла спрятать улыбку. Это прозвучало у него очень по-мужски, и Гюго сказал ей те же слова. Но она тут же посмотрела на него извиняющимся взглядом, опустила глаза.
70
Пракситель — крупнейший греческий скульптор IV века до н. э.
Фидий — великий греческий скульптор V века до н. э. Роден неизменно восхищался его работами. «Всю жизнь я колебался между Фидием и Микеланджело», — говорил он впоследствии. «Под именем Фидия я разумею всю греческую скульптуру: его гений только ее высшее выражение».