Огюст с обидой подумал: стоило ли, вы ведь не обещали ничего определенного, но я думал — и на прогулке, и ложась спать, и за работой, и за едой. Я перечитал Данте и Бодлера, Гюго и Бальзака, и взгляды на человечество Данте и Бодлера мне ближе всего. Но об этом пока молчок.
— Ну, — нетерпеливо повторил Гамбетта. — Думали?
— Да. Немного.
— И что же?
— По силе и размаху они не должны уступать тем великолепным дверям, которые Лоренцо Гиберти сделал для флорентийского баптистерия.
Гамбетта нахмурился, он был недоволен. Огюст с чувством добавил:
— Микеланджело сказал: эти двери столь прекрасны, что украсили бы вход в рай.
— Я разделяю всеобщее восхищение Микеланджело, — сказал Гамбетта. — Ведь мои родители были итальянцами. Но мы не хотим останавливаться на религиозном сюжете. Я и так лишился друзей, настаивая на отделении церкви от государства. Выскажись я теперь за монументальную скульптуру на религиозную тему, потеряю и остальных.
— Другими словами, вы не хотите райских врат?
— А кто о них заботится? Разве мы, представители Третьей республики, действительно отдаем все свои силы на благо человека? Укрепляем братство людей? Защищаем права человека? К чему мы ближе — к аду или к раю, Роден?
— К аду, — мрачно, с расстановкой произнес Роден.
— Но это не библейский ад, — сказал Гамбетта, — это ад нашего собственного изобретения. Мы все еще страдаем от разложения и упадка, унаследованных от Второй империи. Мы, граждане Третьей республики, пребываем в бессилии и не разделаемся с ним, пока не вернем себе Эльзас и Лотарингию. Эту нашу via dolorosa[71].
— Наш позор и наш крест, — добавил Огюст.
— Вот именно, — сказал Гамбетта, взволнованный собственной речью. — Ничего удивительного, что нас одолевают сомнения, мы пережили трагические времена. Они останутся в истории как времена неуверенности и колебаний во всем. Речь идет не о победе добра над злом, а о выборе меньшего из двух зол. Религия ставится под сомнение, политика — удел циников, наука не смогла указать нам средства спасения от всех бед. Неужели человек потерпел поражение?
Пруст помрачнел, и Огюст тоже не знал, что сказать. Неожиданный пессимизм Гамбетты потряс его, однако он не мог отрицать справедливости его слов.
Гамбетта с усмешкой продолжал:
— Республика пятится назад. Мы живем в республике, созданной роялистами, которые негодуют, что мы, республиканцы, пытаемся ею управлять. Это плохая республика, где отдают предпочтение имперским традициям, и теперь, когда они отошли в прошлое, их начинают превозносить. Каждый француз-патриот верит, что Наполеон не потерпел поражения, а что Наполеона предали. Мы греемся в лучах наполеоновских побед и забываем о его поражениях. Мы хотели бы обладать его необъятной империей, но в нашей истории было несколько кровопролитных революций, низвергавших наши собственные империи. Мы провозглашаем все добродетели, а на деле предаемся почти всем грехам.
— И вы хотите создать двери, которые бы отразили эти грехи? — спросил Огюст.
— Которые отразили бы наши собственные грехи, — убежденно сказал Гамбетта. — Нашу похоть, нашу суетность, все семь смертных грехов. Вы читали Бодлера?
— Много раз.
— Думали ли вы когда-нибудь о скульптуре по мотивам Бодлера?
— Да.
— А о Данте?
— Я предпочитаю сюжеты Данте, хотя согласен со многим, что написал Бодлер, — сказал Огюст. — Дантовский ад всегда конкретен, нагляден. Но эти сюжеты использовали многие. Иллюстрации к «Божественной комедии» стали избитой темой в искусстве.
— Но если вы сделаете двери, которые воплотят нашу vallée de la misere[72] — Гамбетта пустил в ход все свое красноречие, — это может стать очень волнующим и очень значительным произведением.
— Двери, напоминающие о дне Страшного суда, — проговорил Огюст. — Огромные двери, изображающие возмездие ада, муки и терзания, человеческое отчаяние и горе. В этом может быть сила и красота, одновременно земная и вселяющая ужас.
Гамбетта задумчиво произнес:
— Вход для проклятых богом.
— Да-да, тут вы правы, мосье Гамбетта, — сказал Огюст, все больше загораясь грандиозностью и мощью замысла. — Мир наш полон смятения и непостоянства. Многие из нас терзаются беспокойством, бредут ощупью, верят в ад, любой ад — Данте, Бодлера, свой собственный. Поистине в жизни ведь столько отчаяния и боли, и нечистая совесть мучает людей, хотя многие и пытаются это скрыть.
Гамбетта сказал: