— А я и ее сохраню на всякий случай.
Взмахом руки он отмел ее возражения.
— При новой мастерской будет двор. Я всегда любил дворы. Подождите, покажу вам бюсты.
Обиженная его резким тоном, Камилла направилась было к двери, но остановилась — ее привлек стоящий в углу бюст. Это был гипсовый бюст прелестной молодой женщины: любопытство Камиллы было задето.
— Кто это?
— Не ваше дело, мадемуазель.
Он настоящий тиран, подумала Камилла вне себя от бешенства. Она чуть не умерла от стыда и унижения, но ей страшно хотелось задать ему этот вопрос. И теперь, оказавшись в глупом положении, язвительно заметила:
— Он такой классический. Почти римский.
К ее удивлению, он не оскорбился, а просто сказал:
— Вы правы.
— Вам он не нравится? — спросила изумленная Камилла.
— Не очень. Я находился тогда под влиянием Каррье-Беллеза и думал о Марии-Антуанетте[82].
— У нее необычайно красивое лицо.
— Моделей с красивыми лицами сколько угодно. — Он сделал нетерпеливый жест, меняя тему разговора. — Но дело не в том. Вот бюсты Гюго. — И снял влажные тряпки с обоих. — Говорите только правду. Будьте безжалостны, если нужно.
— Конечно. — Она будет так же сурова с ним, как и он с ней. Камилла стояла завороженная. Казалось, на нее смотрит живой Гюго. Папаша Гюго смотрит на свою любимую Францию, богоподобный и такой земной. Она была потрясена. Мэтр говорил, что бюсты не окончены, но она чувствовала, как пульсируют вены на лбу у Гюго. Все черты как живые, выдержанные в гармоничном единстве. Моделировка обоих бюстов была грубой: словно два утеса со множеством расщелин. Отошла в прошлое сентиментальная гладкость, думала она. Округлые полированные поверхности. Ложная искусственность, веками властвовавшая во французских скульптурных портретах, даже у Гудона. Вся во власти эстетического наслаждения, Камилла готова была броситься к ногам мэтра. Как можно обижаться на такого художника! Но все это надо держать про себя. Спотыкаясь, она подошла к единственному в мастерской стулу и села, стараясь совладать с собой.
— Вам они не нравятся, мадемуазель?
Что же делать? — кричала ее душа. Ему небезразлично ее мнение. Она еще не видела мэтра в такой тревоге — он ждал ее приговора.
— Я же говорил, что они не закончены.
— Нет, вы ошибаетесь. Они закончены.
— Но мне все время приходится менять выражение лица.
— Потому что у Гюго нет постоянного выражения, оно все время меняется.
— Меняется? — Он внимательно смотрел на нее. Почему это не пришло ему в голову?
— Да. И, однако, — Камилла осторожно подбирала слова, стараясь не выдать, как бешено бьется ее сердце, — каждый бюст точно передает выражение, характерное для Гюго.
— Вы его знаете? — спросил Огюст, внезапно обеспокоившись.
— Только по книгам. А вы, мэтр?
— Немного. Вам он нравится?
— На мой взгляд, его поэзия слишком романтична, но мне нравятся «Отверженные», это замечательная книга. Вы читали ее?
— Не до конца, — с сожалением признался Огюст. — Нет времени.
— Но я предпочитаю Золя, Доде и этого нового, Мопассана, хотя мне не нравится его взгляд на женщин.
— Если хотите, могу вас познакомить с Золя и Доде.
— Нет, — отказалась она решительно. — Они меня разочаруют, я уверена. Как почти все великие люди.
Он слегка улыбнулся, но она оставила эту тему и спросила:
— А кого предпочитаете вы, мэтр?
— Руссо, Данте, Бальзака, Бодлера…
— Бодлера? Это под его влиянием вы меняете «Врата», не так ли?
— Я держу его книгу у постели, вместе с Данте, но в одном Париже столько моделей, что работы над «Вратами» хватит на всю жизнь. — Он замолчал, словно сожалея, что разговорился. Она тоже молчала и сидела, опустив прекрасные глаза, а он наблюдал за ней.
Как она трогательна в этой задумчивости, которой он раньше у нее не замечал. Он готов был лепить ее хоть сейчас, вот так как она сидит.
Камилла подняла глаза. Взгляды их на минуту встретились.
— Мне бы хотелось… — Он остановился.
— Вы хотите, чтобы я вам позировала?
— Не знаю. Вы еще очень молоды.
— Зрелость — это степень умственного развития. Я настояла, чтобы мои родители перебрались из Шампани в Париж. И я буду скульптором, что бы они ни говорили.
— О, я допускаю, что в чем-то вы вполне взрослый человек, мадемуазель, — сказал он. Ему и нравилась эта молодая женщина и чем-то смущала его: она так отличалась от всех, кого он встречал. Ее отзывчивость, понимание с полуслова грели ему душу, но она — еще не распустившийся бутон, а он… господи… Он вдруг почувствовал себя таким стариком!
82
Мария-Антуанетта (1755–1793) — французская королева, жена Людовика XVI, обезглавленная в 1793 году.