— Муниципалитет Кале уже принял какое-то решение?
— У меня есть заказ. Официальный.
— А деньги?
— Когда соберут. По подписке с населения.
— Не видать вам от них ни франка.
— Я все равно не брошу. Камилла, покажи Буше фигуры. И смотрите повнимательней, Буше. Запомните, мне нужна только правда.
Освещая путь свечой, Камилла молча повела Буше вокруг фигур шести граждан. Несмотря на обиду, она старалась показать работу Огюста во всем блеске. Все трое молчали.
Черт возьми, думал молодой скульптор, его старший друг прав. Он воскресил этих граждан Кале и без прикрас передал выражение ожидания неминуемой смерти, написанное на их лицах. Однако в фигурах было и ощущение величия: ведь выбор был сделан этими людьми добровольно. На них были только траурные рубища, покрывавшие их скорбные тела. Словно изваянное из камня человеческое страдание, подумал Буше. Какая величественная группа! Но не надо ему говорить, иначе он никогда не будет прислушиваться к разумным советам. Буше воскликнул:
— Вот как, значит, вы решили сделать шесть Иисусов, когда и с одним нелегкое дело, и при этом все они такие разные?
— Это не Иисусы. Они такие же люди, как мы с вами.
— Таких людей я еще не видел. И под рубищами они у вас голые.
— Это рубахи. Надо было бы одеть их во власяницы.
— Не знаю.
Огюст вздохнул.
— И я не знаю. Я не хочу добиваться чисто внешнего эффекта, а подчас фигуры мне кажутся посредственными.
— Это не так. Гротескны — может быть; и муниципалитет Кале, пожалуй, будет шокирован такой суровой трактовкой человеческого страдания. Прежде всего потому, что от вас, видимо, ждут чего-то сентиментально-красивого. Они уже видели эту группу?
— Нет. Я только что сделал их в окончательном размере.
Камилла сказала:
— Огюст делает пробные эскизы в три раза или вполовину меньше окончательного размера. Вам они нравятся, Альфред? — Она была так же взволнована, как и Огюст.
— Не важно, нравится или не нравится, — сказал Буше. — Дело в том, трогает это или нет.
Огюст, поняв, что Буше уклоняется от прямого ответа, не желая его огорчать, стал резким и отчужденным. Он стоял, словно окаменев, и бормотал:
— Я еще не кончил.
— А когда кончите? — спросил Буше.
— Кто знает! Еще многое надо сделать.
— Ну скажите, Альфред, — взмолилась Камилла. — Ведь фигуры совсем живые, разве не так?
— Не вмешивайся, Камилла! — закричал Огюст. — Не вмешивайся! Что бы я ни лепил, он против, из-за принципа.
— Пусть так, — согласился Буше. — Но как модель для Сен-Пьера я вам не нужен.
— Спасибо за советы.
— Которых вы не принимаете.
— Я ведь позвал вас, Буше.
— Зачем?
— Вы, как Камилла, вечно задаете вопросы. Разве могут родиться глубокие мысли, если говоришь целый день?
— Кстати, о Камилле. Она падает с ног от усталости, Огюст.
— Никто ее не держит.
— Тогда вы скажете, что женщина — настоящий скульптор, пока не родилась на свет.
— А вы знаете хоть одну?
— Камилла вас понимает.
— Изредка. — Огюст вдруг заговорил решительно: — Их подавленный вид вызывает всеобщее недоумение, большинство предпочло бы героическую драму в духе «Марсельезы», а мой замысел — это сама жизнь. — Теперь он был непоколебим. — Я скорей откажусь от заказа, чем соглашусь на изменение.
— Значит, оставите работу над этими фигурами? — спросил Буше.
— Оставлю? — Огюст посмотрел на Буше, как на сумасшедшего. — После всего вложенного труда? Ни за что!
Когда муниципалитет Кале задержал выплату гонорара, Огюст переключился на памятник Виктору Гюго[88]. Работа над «Гражданами», «Вратами» и другими скульптурами шла своим чередом, но он с новым рвением принялся за Виктора Гюго, решив показать Кале, что сам Париж с нетерпением ждет его произведений. Его раззадорили вовсю. Он пришел в бешенство, узнав, что семья Гюго заказала посмертную маску поэта Далу, а не ему.
— Далу — предатель, — бесновался он при Малларме, — тот был в курсе событий, знал все «за» и «против». — Я познакомил его с семьей Гюго, и мой лучший друг Далу за моей спиной, не сказав ни слова, перехватывает у меня заказ, заявляя семье, что, мол, Гюго меня не жаловал. А еще друг!
— Гюго действительно не любил вас, — напомнил Малларме.
— А я — Гюго, — резко сказал Огюст. — Но дело не в том. Я знал Гюго лучше, чем Далу. Я видел его по-настоящему. Я сделал бы самую точную маску поэта.
88
Когда было решено воздвигнуть в Пантеоне монументы великим людям Франции, Роден одним из первых получил заказ на памятник Гюго (похороненного в Пантеоне). Он начал работу в 1889 году и после некоторых поисков пришел к мысли изобразить его на острове Гернеи. Работа над памятником затянулась на многие годы, и в ходе ее возник ряд различных решений. В первых проектах Гюго то одетый, то обнаженный был изображен сидящим на скале и властным жестом усмиряющим морскую стихию. Величавый образ поэта, мыслителя, творца в некоторых вариантах дополнялся аллегорическими женскими фигурами — «Трагическая муза», «Внутренний голос», которым внимает поэт. Этот первый вариант, признанный не соответствующим предполагаемому окружению (интерьеру Пантеона), без дополнительных аллегорических фигур был много времени спустя, в 1909 году, установлен в Париже в саду «Пале-Рояля» (ныне в Музее Родена). Еще позже группа, включающая фигуры Гюго, «Трагической музы» и «Внутреннего голоса», была отлита в бронзе по инициативе Парижского муниципалитета и установлена на углу авеню Виктора Гюго и Анри Мартена.
Для Пантеона Родену в 1891 году был заказан новый памятник — фигура стоящего Гюго, венчаемого Славой. Однако, хотя заказ несколько раз возобновлялся вплоть до 1914 года, этот вариант памятника так и не был осуществлен.