— Да, возможность великолепная. Но если «Врата» будут недоделаны, я никогда себе этого не прощу.
— Всемирная выставка будет одной из самых блестящих в нашей истории. Мы сооружаем в честь ее Эйфелеву башню; празднуется столетняя годовщина революции и штурма Бастилии. «Врата» станут патриотическим памятником.
— Думаете, я сам не понимаю? Думаете, мне просто нравится тянуть время? Терять такую возможность? Но я не могу показать работу, которой сам не удовлетворен.
— Роден, вы слишком критичны, с вами не столкуешься. Будете водить нас за нос — лишитесь всего.
Огюст промолчал. Но когда Турке ушел, все валилось из рук.
Он стоял перед гипсовым Гюго и размышлял. При всей своей неприязни к Гюго он уважал в писателе его бескомпромиссность. А он своих заказчиков — муниципалитеты Кале, Нанси, Дэмвильера, Министерство изящных искусств — обманывал как мог, а они — его. Он считал, что, пока заказ не готов, он не отработал аванса. У художника нет ни капитала, ни собственности, ни обеспеченного положения в общепринятом смысле. Только талант и силы. Да и существует ли на свете такая вещь, как обеспеченное положение?
Он снова потянулся к частным заказам. Тут уж по крайней мере, думал он, никто не посмеет давить на него. Но с Камиллой становилось все труднее.
Была одна из обычных суббот, которые они проводили в уединенной мастерской возле площади Италии. Стояло ясное солнечное утро, идеальное освещение для ее прелестного белокожего тела. Он готовился лепить с нее новую обнаженную фигуру, а она противилась. Камилла соглашалась, что на «Гражданах Кале» не должно быть ничего, «кроме рубах», что Гюго, в качестве французского бога, должен быть совершенно нагим — богам так и положено, что обнаженные фигуры на «Вратах» иначе и не мыслимы, и без колебаний принимала обнаженных Адама и Еву. Но когда он велел ей позировать для романтической группы — женщина на коленях у мужчины, ноги переплетены, тела слились в страстном поцелуе, — группа должна была называться «Поцелуй», — Камилла отказалась позировать. Она сказала:
— Это непристойно, стыдно быть запечатленной в объятиях другого мужчины.
У него и в мыслях не было, чтобы она позировала в паре с обнаженным натурщиком, но сказать об этом, значило бы проявить слабость. И он раздраженно заметил:
— Что за приступ скромности, мадемуазель, для художницы это непростительно.
Камилла вначале обрадовалась: Огюст назвал ее художницей. А затем досада усилилась. По какому праву он так разговаривает с ней? Он упрям как осел, сердито подумала она, и ему нет до нее дела.
Огюсту нравилось ее возбуждение, когда она на него сердилась. Он велел раздеваться и вышел из себя, когда Камилла отказалась. Он и не собирается заставлять ее позировать в паре с мужчиной, просто хочет воплотить в ее прекрасном теле идею любви. Она ведет себя, как жеманница, дурочка. Но ее гордая поза очаровала его. Словно Сара Бернар в «Федре»[89], подумал он, трагическая королева, полная решимости не сдаваться, как бы ее ни оскорбляли.
— Почему ты не заканчиваешь начатую работу? — спросила она.
— Чужие слова! — Его это возмутило. В голосе послышались резкие ноты.
— Да, мосье.
Огюст гневно смотрел на нее. Ужасно, эта женщина его погубит.
— Я тебя не задерживаю, — пробормотал он.
Она возмутилась:
— Вы хотите сказать, мэтр, что я для вас просто натурщица, можно нанять и уволить, когда вам заблагорассудится?
Огюст ничего не понимал. С каждым днем Камилла становилась все прекрасней, и он так жаждал лепить ее, а с ней все труднее. У него вошло в привычку лепить то, что он видел перед собой, он любил говорить: «Я ничего не выдумываю, только воссоздаю то, что есть в природе». Но в ее присутствии он испытывал такую полноту чувств, что все окружающее представало в ином свете. Рядом с ней он не был холодным наблюдателем, не мог мыслить трезво.
Огюст промолчал, лицо его было бесстрастно; Камилла надменно заявила:
— Я ведь не кокотка из дорогих, и можешь не повторять, как много я для тебя значу. Мне надоело слышать, как я красива, украшение твоей мастерской. Что ни говори, а это всего лишь «приют любви».
Как ни желанна была она в эту минуту, Огюст не стерпел.
— Я тебя не держу. Возьму другую модель для «Поцелуя». Маргарет.
— Она слишком холодна — англичанка! — Камилла была в ужасе.
— Рени?
— Провинциалка. И такая наглая рожа.
— Иветта?
— Просто экономка. Подожди.
— Чего? Пока ты снизойдешь? Я не могу так работать.
89
В данном случае имеется в виду трагедия крупнейшего французского писателя Расина «Федра» (1677).