И все же в иные моменты Огюсту не верилось, что в его жизни произошло такое событие. Всю жизнь и даже теперь, в сорок восемь, он считал себя всего только трудолюбивым ремесленником, который встает с рассветом и трудится целый день в одной из мастерских. Он сказал об этом Моне — они размещали свои работы в галерее, когда на него вновь нашло сомнение, правильно ли это — устраивать совместную выставку.
— Наши работы столь различны, Клод, что выставка может быть провалом.
Моне ответил:
— Имена наши не умрут. Твое и мое. Давно нам пора занять заслуженное место.
— Семьдесят твоих картин и тридцать шесть моих скульптур. Огромный труд.
— Труд всей жизни. Поистине представительное зрелище. Первая выставка, которой я по-настоящему доволен, к которой мы как следует подготовимся.
— А если провалимся?
— Предпримем новую попытку. Это единственный путь одержать победу над Салоном.
Огюст замолчал, припомнив свои тяжелые битвы с представителями официального французского искусства, и стал наблюдать, как Моне развешивает картины. С годами массивная фигура Моне расплылась, но он все еще выглядел необычайно сильным, этот человек, похожий на медведя, пишущий такие изящные картины. Живопись Моне отличалась светлым колоритом, передающим прозрачные тона солнца и воздуха, живопись, воспроизводящая бесконечные световые нюансы.
Огюст с грустью отметил про себя, как сильно состарился его друг: широкое красивое лицо художника покрыли морщины, годы оставили следы забот; густые черные волосы и борода поседели, карие глаза, когда-то такие ясные, стали печальными; выражение лица изменилось, прежде добродушное, оно стало резким, агрессивным, особенно когда он имел дело с покупателями. Но именно эта прямота и нравилась Огюсту. Ему казалось, что Моне, который ради искусства претерпел ужасные испытания — нищета свела в могилу любимую жену, сам голодал и прозябал, вынужден был просить о милости, он, которого подвергали осмеянию, клеймили позором, чьи произведения долгое время не признавали, — никогда не падал духом. Ни разу не изменил себе, никогда ни перед кем не унижался и не шел на компромиссы. Моне действительно нравятся его скульптуры, иначе он не предложил бы Огюсту совместную выставку. Теперь Моне без труда продавал свои картины по тысяче франков за каждую и столько, сколько хотел.
Больше всего Огюста забавляло, а Моне придавало уверенность в благополучном исходе выставки то случайное стечение обстоятельств, что они родились на свет почти одновременно — с разницей в сорок восемь часов.
На открытии они стояли рядом у входа в просторную галерею и вместе приветствовали именитых посетителей.
Огюст ничего не понимал, ему казалось, что мир перевернулся, выставка, в конце концов, может и не быть провалом, думал он. Он не поверил глазам своим, увидев, как Сади Карно[92], президент республики, чьи портреты — Карно, открывающий Эйфелеву башню, — были на первых страницах газет всего мира, входит в зал вместе с Эдуардом, принцем Уэльским[93]. В сорок семь лет принц Уэльский, любитель богемы и англичанин до мозга костей, был кумиром республиканской французской буржуазии. Вслед за ними шел доктор Жорж Клемансо[94], ставший влиятельным радикалом и журналистом, исполненный решимости отомстить Германии, пока не потерял еще надежду на свое переизбрание.
К Клемансо присоединился Эжен Гийом, он все еще был директором Школы изящных искусств и главой французского официального искусства. Гийом знал, что в один прекрасный день Клемансо может стать премьером, хотя роялисты и считали его анархистом. Толпа посетителей вызывала у Огюста все больший интерес. Он увидел Дега и Хэнли, ведущих оживленный спор, Ренуара, слегка прихрамывающего из-за хронического ревматизма, и рядом с ним, как всегда, застенчивого, замкнутого Сезанна; он увидел Доде, Золя и Гонкура[95] — они ходили все вместе, но каждый был сам по себе, — Писсарро, Малларме и Гюисманса[96], внимательно осматривающих выставку; Буше и Каррьера, которые направлялись прямо к нему, чтобы выразить свое восхищение; Эдмона Турке и Антонена Пруста, важных, как послы королевского двора; спокойного, умного Цезаря Франка[97] и его ученика и протеже Венсана Д’Энди[98], которые разговаривали с Жюлем Масснэ; он заметил своего нового друга — величественного Пюви де Шаванна[99], тот внимательно изучал каждую деталь в его скульптурах; и огненно-рыжую Сару Бернар в сопровождении Викториена Сарду, громко болтающую с Мадлен Бюфе и Анатолем Франсом.
92
Карно, Сади (1837–1894) — французский инженер и политический деятель. В 1887 году был избран президентом Франции.
93
Эдуард, принц Уэльский (1841–1910) — наследник английского престола, с 1901 года — английский король Эдуард VII.
94
Клемансо, Жорж (1841–1929) — французский политический деятель, лидер партии радикалов. Был дружен с К. Моне, выступал в защиту его искусства.
95
Гонкур — имеется в виду Эдмон де Гонкур (1822–1896) — французский писатель и художественный критик. Большинство произведений создал вместе со своим младшим братом Жюлем, умершим в 1870 году.
99
Пюви де Шаванн, Пьер (1824–1898) — французский живописец. По словам Гзелля, Роден из всех современных художников более всего ценил и уважал Пюви де Шаванна. В 1891 году Роден выполнил его портрет. «Мой бюст не понравился Пюви де Шаванну, он нашел его карикатурой, и это одно из самых горьких воспоминаний моей творческой работы, — вспоминал позже Роден. — А я убежден, что передал в его бюсте энтузиазм и глубокое благоговение, которое испытывал к нему».