— Общество как будто требовало пьедестал высотой в десять футов? — проговорил Дюбуа.
— Это была ошибка. А что вы скажете о самой статуе?
— В ней невероятная сила, — ответил Дюбуа. — Но ее могут не понять.
Бурдель молчал. Бурдель смотрел не на голову, как все остальные, он уставился на руки — плод долгой, напряженной работы.
Огюст, заволновавшись, спросил:
— Вам они не нравятся?
Бурдель был его лучшим учеником и сам уже выдающимся скульптором.
— Нет, они мне нравятся, — сказал Бурдель, — но…
— Я допустил ошибку? — допытывался Огюст. Он знал, что Бурдель будет с ним честен.
— Нет-нет, — сказал Бурдель, в то время как мэтр взял резец. — Голова приковывает внимание, ряса создает свою особую гармонию, руки прекрасны, полны сил, но…
— Они слишком сильны, — сказал Огюст.
Бурдель задумался, потом медленно кивнул.
— Пожалуй.
Огюст обошел вокруг статую и снова внимательно посмотрел на нее анфас и в профиль. «Бурдель прав, — печально подумал он, — руки доминируют надо всей фигурой, и тут может быть только один выход». Он резким ударом отсек обе кисти.
Камилла содрогнулась — в мгновение погублены недели напряженного труда. Дюбуа это тоже ошеломило. Кисти были сделаны мастерски.
Огюст спросил Бурделя:
— Теперь фигура закончена, мосье?
— Закончена, — ответил Бурдель.
— Хорошо, — сказал Огюст. — Будем готовить ее к Салону[114]. Как я обещал.
Глава 40
Бальзаковский салон сделался самым модным зрелищем. Казалось, все в Париже стали знатоками искусства, и борьба за билеты на открытие выставки приобрела чудовищные размеры. В Салоне были выставлены и другие волнующие публику произведения — Бенара, Каррьера и Шаванна, вместе с Огюстом они были организаторами Салона. За несколько минут до открытия выставки 26 апреля 1898 года несколько тысяч зрителей — многие без приглашений — заполнили павильон на Марсовом поле и тесным кольцом окружили «Бальзака», «Поцелуй» и самого Родена.
Огюст стоял молча, неподвижно, как скала, с холодным и бесстрастным видом, между двух своих работ. И хотя сердце его целиком принадлежало «Бальзаку» и все внутри кипело, он, казалось, был одинаково равнодушен к обоим произведениям. Глядя на них, он думал: «Поцелуй» — привлекательная и эффектная салонная скульптура, но «Бальзак» — вершина его творчества.
Ожидая столкновения, толпа сомкнулась вокруг Родена и других художников. Каррьер стал рядом с другом, чтобы оказать ему поддержку.
Огюст видел в толпе Дега, Моне, Хэнли и многих других, но в такой давке не мог двинуться с места. Толпа, напирающая на него, духота, жадное любопытство зрителей так раздражали, что он застонал, словно от боли. Все смотрели не на скульптуры, а на него самого, словно на какое-то чудище.
Затем взоры публики устремились на Пизне, Шоле и Золя, которые разглядывали «Бальзака».
Золя отрывисто сказал:
— Шоле, помните, восемь лет назад, выступая в защиту памятника Бальзаку, я сказал, что готов отдать за него тысячу франков. Вот они. — Золя протянул Шоле деньги.
Шоле заметил:
— Я больше не занимаю официального поста, Эмиль, я…
— Примите их неофициально. Я уверен, вы сумеете передать их по назначению.
Шоле растерялся. Он представлял себе «Бальзака» совсем другим. «Бальзак» Родена был подобен столбу из белого гипса, ему больше нравился «Поцелуй», в нем столько лиризма и жизненности. И притом Золя сейчас самому приходилось туго из-за участия в деле Дрейфуса[115]. Но Шоле так яростно защищал Родена, отступать теперь значило бы признать свое поражение.
— Отвратительно! — вдруг заявил Пизне.
— Я не берусь критиковать ваши литературные произведения, — заметил Огюст.
Пизне возопил:
— Мои произведения хотя бы закончены!
— «Бальзак» — великое произведение, присмотритесь к нему повнимательнее, Пизне, — сказал Каррьер.
— Помолчите, Каррьер, вас не спрашивают, — огрызнулся Пизне.
— Меня тоже никто не спрашивает, — вмешался Золя. — Но Каррьер прав, Пизне, вы должны приглядеться к статуе.
— Рассматривать эту снежную бабу? Этого гипсового тюленя? Эту бесформенную груду? — с презрением говорил Пизне. — Мы не заказывали его в гипсе, белым, и не просили облачать в мешок. И к тому же устанавливать его на низкий пьедестал.
Огюст сказал:
— В гипсе он потому, что вы не дали денег на отливку в бронзе.
— Слава богу! — вскричал Пизне. — Иначе выбросили бы деньги на ветер!
115
Дрейфус, Альфред (1859–1935) — французский офицер еврейского происхождения, привлеченный к суду по ложному обвинению в шпионаже и приговоренный в 1894 году к пожизненной каторге. «Дело Дрейфуса», инсценированное реакционными военными кругами, всколыхнуло общественное мнение Франции, расколовшейся на два лагеря — противников Дрейфуса и его сторонников. Последние развернули широкую кампанию за пересмотр «дела Дрейфуса» (1897–1899). В конце концов под давлением прогрессивных общественных кругов (в числе сторонников Дрейфуса были Э. Золя, А. Франс и другие) Дрейфус был помилован в 1899 году, а затем полностью реабилитирован в 1906 году.