— А ты сумеешь поступить в Школу?
— Лекок считает, что надежда есть.
— Надежда? Значит, точно не известно?
Огюст пожал плечами.
— А откуда мне знать, что ты сделаешь все как надо?
— Я уже скопировал много бюстов Гудона[17] в Лувре.
— Гудона? А кто такой Гудон?
— Он был самым лучшим портретным скульптором Франции. Сделал бюсты Франклина[18], Мирабо, Вольтера.
— Это того Вольтера, который безбожник?
— Папа, Гудон был великим скульптором.
— Теперь ясно, почему скульптура такое ненадежное дело, — проворчал Папа.
— Это будет моя первая самостоятельная работа, — сказал Огюст.
— Ладно, но ты должен все сделать за один раз.
— За один раз? — Немыслимо, за один сеанс только и успеешь сделать набросок головы. Но Огюст пообещал, что попробует, чтобы Папа не отказывался наотрез.
В следующее воскресенье Папа облачился в свой самый яркий синий шерстяной жилет, чтобы глаза его стали совсем голубыми. Он глубоко огорчился, когда Огюст даже не прикоснулся к глине, а полдня употребил на то, чтобы черным и красным мелом набросать папину голову на энгровской бумаге.
Папа отказался позировать дальше, но в следующее воскресенье Огюст пообещал начать лепку, и он позволил уговорить себя. И хотя он явно сердился, тем не менее был явно польщен. Он сидел прямо и неподвижно, подобно тем памятникам Наполеону Бонапарту, которые он так обожал, пока, наконец, Огюст не сказал:
— Папа, ты держишься неестественно. Так ничего не получится.
Папа восхищался проворством и стремительностью, с каким сын раскатывал на столе шары глины и затем быстро начинал лепить. Руки Огюста словно жили сами по себе, в одно мгновение кусок глины оказывался у него между ладонями и пальцы тут же разминали ее. Это было похоже на трюки фокусника. Но Папа был не дурак, он знал, что ему следует держаться солидно.
Похоже было, что из этой затеи с позированием Папы ничего не выйдет. Чем больше Огюст уговаривал отца держаться посвободней, тем больше тот деревенел. Наконец, когда, казалось, всякая надежда была потеряна, Огюст приказал отцу сидеть смирно.
Папа был потрясен: как смеет его плоть и кровь говорить с ним таким тоном! Но в голосе этого мальчишки была такая властность, что он притих.
И тогда Огюст всунул Папе в рот раскуренную трубку. Папа обожал свою трубку. Попыхивая трубкой, Папа расслабился, и лицо его приняло естественное выражение.
Огюст немедленно принялся за дело, и Папа был уверен, что пройдет час-другой, и его портрет будет готов. Огюст, казалось, уже совсем закончил нос и губы, но вдруг остановился и сказал:
— Все не то. Они слишком аристократичны.
Папа оскорбился: он предпочел бы, чтобы они остались именно такими.
Но Огюст, не обращая внимания на Папины протесты, быстро уничтожил и нос и губы, с тем чтобы начать лепить все заново в следующее воскресенье.
Папа понимал, что лучше бы отказаться, так может продолжаться без конца, а Огюст за работой становился чересчур властным. Но хотелось узнать, каким его представляет сын, да и мысль, что его голову увидят в Школе изящных искусств — а он ведь всего-навсего низший чин в полиции, — наполняла его гордостью.
Только через месяц Огюст признал голову почти законченной. Но теперь начались сомнения у Папы. Он сказал Огюсту:
— Скажи мне правду, не льсти мне. Я ведь совсем не такой. — Ему нравился длинный прямой нос и твердый подбородок, но голова была слишком круглой.
— Ты, Папа, чересчур нервничаешь.
— Но ты сделал меня слишком старым.
— Чуть-чуть, — согласился Огюст.
— Это не мое лицо, — заявил Папа, его уверенность росла по мере того, как Огюст терял свою.
17
Гудон, Жан-Антуан (1741–1828) — французский скульптор, крупнейший портретист XVIII века. Роден высоко ценил его работы и называл Гудона божественным художником.
18
Франклин, Бенджамин (1706–1790) — американский государственный деятель, физик, философ и публицист.