Огюст опять принялся лепить.
— И помни, не делай меня старше, чем я есть.
Огюст отступил в сторону и застыл в неподвижности.
Папа испуганно спросил:
— Что-нибудь случилось, Огюст?
— Рот слишком тяжелый.
— Ты хочешь, чтобы я тебя похвалил.
— Нет, Папа! Совсем нет!
— Ты боишься испортить работу. Нам надо остановиться, пока еще не все погублено. — И Папа неохотно приподнялся со стула.
«Папа! Ведь я вложил в эту работу всю свою душу!» — готов был закричать Огюст, но вместо этого воскликнул:
— Пожалуйста, не двигайся! Прошу тебя!
— Да ты не беспокойся, — ответил Папа. — Тебе за этот бюст не заплатят и ста франков. — И довольный Папа с облегчением снова опустился на стул.
— Папа, я почти закончил.
— Ты закончил? А где же мои бакенбарды? — Где же его замечательные, густые, мужественные бакенбарды по моде Луи-Филиппа? Какое безобразие! Голова и лицо бюста были голыми, словно начисто выбритыми. — Ты скульптор. От тебя все зависит.
— Это голова в античном стиле, в стиле классических римских и греческих образцов. Это стиль Большой школы.
— Но это совсем не я! Меня никто не узнает.
— А я так тебя вижу. — Огюст сжал губы.
— Да ты просто ребенок, — сказал Папа.
— Я скульптор, — ответил Огюст.
Огюст не двигался с места, и Папа сам было хотел сделать исправления. Но лицо Огюста исказилось такой острой болью, что он остановился. Да и что он может, только все испортит. Внезапно Огюст стал между бюстом и Папой, чтобы не позволить Папе притронуться к работе. Папина рука поднялась сама собой, чтобы ударить сына. Юноша побледнел, но не отступил, не сдвинулся с места. Папина рука упала, он был в растерянности. Но надо было проявить волю, спасти авторитет.
— Надо переделать.
— Папа, я не могу, не могу! — Это был крик сердца, просьба понять его.
— Ты считаешь, что закончил?
— Нет! Конечно, нет! Я никогда не могу ничего закончить! — он произнес это почти с отчаянием, как будто эта невозможность достичь конечного совершенства была для него невыносимо мучительна. — Но сейчас на большее я не способен.
Папа помолчал, чувствуя, что надо уступить, но не знал, как это сделать.
Огюст сказал:
— Папа, я должен делать все по-своему. Не знаю, прав ли я, но Лекок говорит, что я должен изображать вещи такими, какими их вижу.
— Лекок? Ты говоришь Лекок? — Господи, наконец-то выход найден. — Интересно, что он скажет об этом бюсте. Он, говорят, знаток.
— Кто тебе это говорил?
— У меня есть друзья. И не только в префектуре полиции. Пригласи Лекока, если он так тебя любит, он придет.
Огюст не верил, что Лекок согласится прийти к ним, но не хотел в этом признаться, тем более Папе. Он сказал:
— Спасибо, Папа. Как-нибудь при удобном случае.
— Это и есть удобный случай. Мой бюст. — Теперь Папа начал к нему привыкать, он ему уже даже нравился. Или, по-твоему, мы ему не компания?
— Лекок очень занятой человек.
— Но у него хватает времени хлопотать за тебя.
— Когда я закончу бюст, он попросит об этом кого-нибудь другого.
Папа уперся на своем:
— Бюст закончен. Зови и Лекока и этого второго.
— Да я даже не знаю, кто это.
— Ничего, придут, если они в тебя верят.
Лекок пришел. А с ним — Ипполит Мендрон[19] и Барнувен.
Мендрон, друг Лекока и Делакруа, был известным скульптором. Его работы украшали Пантеон и Люксембургский сад; он был выпускником Школы изящных искусств, участником Салона, и его одобрение послужило бы гарантией, что Огюста допустят к вступительным экзаменам. Барнувена пригласила Мари.
Для всей семьи это было необычайное событие. Папа гордился, Мари трепетала, Огюст был полон страха, а Мама радовалась. Мама считала, что голова Папы такая ужасная, что вряд ли может кому понравиться, но она была в восторге от того, что Барнувен принял приглашение Мари хотя бы под предлогом воскресного обеда в честь первой самостоятельной работы Огюста. Самой заветной мечтой Мамы было выдать Мари замуж, и хотя она предпочла бы другого жениха, не художника, но Мари была так счастлива, что она радовалась вместе с ней.
Мама одолжила у тети Терезы скатерть с салфетками и приличную посуду, та в свою очередь одолжила их без спроса у Дроллинга, который уехал на этюды в Экс, и тетя Тереза готовила и подавала обед.
Бюст установили на почетном месте в гостиной, но Огюст закутал его в мокрую тряпку и сказал, что откроет, когда наступит подходящий момент. Он надеялся, что при помощи такой уловки ему удастся пробудить к бюсту особый интерес, но все приняли его слова к сведению и не обращали на его творение никакого внимания.