Роза звала:
— Скорей, скорей, Огюст. Слышишь, уже стреляют пушки. Говорят, немцы вот-вот будут здесь.
Но он не мог двинуться с места. Как можно покинуть то, чему отдана вся жизнь.
Роза схватила его за руку.
— Немцы очень сердиты на тебя. В прошлом году ты отказался делать бюст их кайзера.
— У меня были веские оправдания. Я сказал, что нездоров.
— Они поняли, что это только отговорка. Сам кайзер просил тебя, немцы восприняли это как национальное оскорбление.
Огюст пожал плечами. Недовольство кайзера его мало трогало, а вот когда Рильке обиделся на него за отказ позировать его жене Кларе — это Огюста огорчило. В свое оправдание он привел те же доводы — он нездоров. Рильке в течение многих лет жил раздельно с женой: поэт не признавал помех в своей работе. Но недавно он вернулся в Берлин, стал заядлым патриотом и, не прощая больше обид, кончил переписку с Роденом.
— Тебе хватит наличных денег? — спросила Роза и вручила ему тяжелый мешок, полный десятифранковых монет.
— Нет-нет, это не то, — сказал он, возвращаясь к действительности. Неужели они оставят немцам все накопленные деньги? — Нам нужны только банкноты, — сказал он. — Принеси все, что ты скопила, Роза. Все!
Роза принесла большой пакет банкнот — грязных, затрепанных. Огюст, не торопясь, пересчитал, что ей удалось скопить. Сумма превысила десять тысяч франков. Огюст вытащил деньги, которые сам сберег, — тоже больше десяти тысяч — и с усмешкой сказал:
— Как видно, мы с тобой оба не доверяем банкам?
— У меня есть немного и в банке, — сказала она. — Тебя так подолгу не бывало.
— От крестьянской закваски так просто не избавишься, — сказал он. — Банки. — Он засмеялся. — Я знаю, что это такое, деньги всегда лучше иметь под рукой. — Он сгреб банкноты и засунул их во внутренний карман пальто.
Париж тоже не был спасением. Ходили слухи, что немцы прорвали фронт у Марны и скоро захватят город. Огюст не мог допустить такой мысли, он не хотел покидать Париж, но правительство ради его безопасности советовало уехать в Англию. Опасаясь, что это может подействовать на решение вопроса о музее, он не стал возражать. Но выяснить, как обстоят дела с отелем Бирон и музеем, не удавалось.
Он бродил по Парижу с таким чувством, словно видит его в последний раз, и вдруг встретил Дега. Художник стоял около Лувра, под аркой на площади Карусели. Говорили, что Дега почти совсем ослеп, но художник заметил Огюста.
— Ты постарел, Огюст, у тебя совсем седая борода, — сказал Дега.
— Я думал, ты ничего не видишь.
— Я и не вижу. На днях делал наброски, и меня чуть не сшиб один из этих проклятых автомобилей.
Огюст молчал. Неужели Дега действительно решил забыть об их ссоре?
— Старость — это мучение, — проворчал Дега. — Как дела с твоим музеем?
— Никто ничего не знает. Хотят, чтобы я уехал в Лондон.
— А я никуда не поеду, но и здесь мне негде жить. Ты слышал, что они разрушили мой дом на улице Массе? Я ведь прожил там двадцать семь лет. Они называют это прогрессом. Чудовищно!
Огюст кивнул. Он слышал, что Дега скитается по Парижу, словно бездомный бродяга, хотя ему уже восемьдесят, и по-прежнему грозит всем, хотя стал беспомощным, жалким стариком.
— Ты, должно быть, немало накопил. Подумать, сколько ты продал скульптур, — позавидовал Дега.
— Я ведь не имел постоянного источника дохода, как ты.
— Все басни.
— Так же как и разговоры о моих продажах. Я собираюсь завещать все свои работы Франции. А кому ты завещаешь свои картины? — Огюст знал, что у Дега не было определенных планов на этот счет; рассказывали, будто он со злости безжалостно уничтожал все свои картины, когда они попадали ему под руки.
— Зачем оставлять кому-то? — пробормотал Дега. — Я рисовал их для собственного удовольствия, а не для глупой публики и завистливых друзей.
— Это верно, — сказал Огюст. — Спаси нас бог от друзей.
Дега кивнул и спросил:
— Ты ведь шел в Лувр, Огюст?
— Хотел зайти на несколько минут. Как думаешь, немцы не пощадят его?
— Кто знает! Ты слышал, что мои картины теперь в Лувре, хотя я и не просил?
— Конечно. Поздравляю.
— Чего поздравлять? Люди теперь перепродают мои картины и получают в десять раз больше, чем платили мне. И когда Кайботт[145] завещал свое собрание государству, шуму было, как с твоим «Бальзаком». Правительство не знало, как поступить. А теперь мои картины запихнули в маленькую комнату, в самый угол, рядом с уборной.
— Но ты хочешь, чтобы я посмотрел их?
145
Кайботт, Гюстав (1848–1894) — французский инженер-кораблестроитель, художник-дилетант и коллекционер. Участвовал в выставках импрессионистов, одним из первых стал собирать их картины и завещал свою коллекцию Лувру.