Они были прямой противоположностью друг другу. Мане — самый старший из компании, ему уже тридцать один, Ренуару двадцать два — самый младший. Все в Париже, кто хоть сколько-нибудь разбирался в живописи, считали, что Мане — блестящий талант, что он может писать в любом стиле — в стиле Давида, Энгра, Делакруа, Курбе. Но никто не принимал всерьез Ренуара. Ренуар был всего-навсего студентом. Мане был на пороге признания, не сегодня — завтра, он был необычайно одаренным, привлекательным, элегантным, изысканным, состоятельным завсегдатаем бульваров. Мане уже создал не одно прекрасное полотно и тем не менее был несчастен: Салон пока не признавал его; но надежда не покидала его, хотя часто им и овладевала меланхолия.
А щуплый светловолосый Ренуар, при всем своем жалком виде, вечно в холоде и голоде, сын нищего портного, разве мог он тягаться с Дега и Мане, которые сменили по несколько не пришедшихся им по вкусу профессий, этот самый Ренуар всегда был доволен жизнью, была бы кисть в руках. Он мог бы писать даже грязью, если в том возникла бы необходимость; он твердо знал одно: жить без того, чтобы не писать, он не может.
Огюсту было легко с Ренуаром. Они происходили примерно из одной среды, и оба редко вступали в споры. А вот другие… Огюст улыбнулся про себя.
Фантен старался перекричать всех:
— Семеро отверженных. Прекрасно. Прекрасно. — Он склонился над списком отвергнутых Салоном. — Легро, Далу, Мане, Дега, Барнувен, Ренуар и я[26]. — Он весь сиял от удовольствия. — Значит, я был прав, когда говорил всем, что Салону нужны только слащавые подделки под искусство.
— И тем не менее, — прервал его Мане, — Салон пользуется авторитетом. Я бы выставлялся в Салоне, если бы приняли.
Ренуар подтвердил:
— И я. — Далу и Легро тоже согласились, но Дега не проявил интереса, и Огюст тоже помалкивал.
— Как бы там ни было, — сказал Фантен, — никого из нас они не выставляют.
— Что ж, дело привычное, — сказал Мане. — Меня отвергали и раньше.
— Но не имели права. Подумать только, тебя! — сказал Фантен. — Да ты на голову выше всех нас!
— Как ни странно, — отозвался Мане, — возможно, ты и прав. Что вы предлагаете?
— По-моему, дело не в том, выставляет ли нас Салон, — объявил Фантен. — Важно, чтобы мы где-то выставлялись, чтобы наши работы видели.
— Может, основать собственную Академию художеств? — сказал Дега.
— Это ни к чему, — сказал Фантен, — но ты бы хоть высказался, какие картины выставлять.
— Это бесполезно, — ответил Дега. — Мы не можем руководствоваться мнением художников. Художники не ставят друг друга ни во что.
Фантен спросил:
— Разве ты не хочешь, чтобы публика увидела твои картины?
— Не уверен, что хочу, — ответил Дега. — В живописи нельзя полагаться на случай. А при такой выставке все будет зависеть только от случая.
Фантен повернулся к молчавшему Огюсту:
— А ты что скажешь, Роден? Ты хочешь, чтобы тебя увидела публика?
— Да, — сказал Огюст, — когда у меня будет что-нибудь закончено.
— Закончено. — Ренуар пожал плечами. — У меня всегда есть что-нибудь законченное. — Он сидел, облокотившись на мраморный столик, и, пока остальные спорили, рисовал что-то на старой газете.
Огюст пояснил:
— Но я хочу, когда закончу, быть действительно довольным работой.
— Господи! — воскликнул Дега. — Чего еще захотел! Да он сошел с ума!
— Ничего подобного. Я почти всегда недоволен своей работой, — ответил Огюст. — А стоит ли выставлять, если сам недоволен?
— А публика, — сказал Дега, — все равно только тогда и воздает должное художнику, когда он уже на том свете.
— Значит, выход у нас один — забиться в угол и молчать? — спросил Фантен.
Дега ответил:
— Что ж, ты лучше всех изучил Лувр. Должен бы уразуметь, что живопись — это не скачки с препятствиями.
Фантен покраснел, но, увидев, что все остальные напряженно ждут ответа, решительно заявил:
— Надо устроить собственную выставку.
— Самим? — Дега был потрясен. У него был такой вид, словно кто-то потребовал от него повторить подвиги Геркулеса.
— Да нет, не самим, — сказал Фантен. Теперь он обращался к остальным: — Но если мы поднимем какой следует шум, то может дойти и до Наполеона.
— До новоиспеченного императора, до этого нувориша? — издевался Дега.
— Я не собираюсь выступать в его защиту, но он наша единственная надежда, — крикнул Фантен.
26
Жюри Салона 1863 года оказалось действительно особенно суровым к работам молодых художников, не соответствующим академическим требованиям. Было отвергнуто более четырех тысяч картин. Впрочем, автор не совсем точен: Ренуар и не пытался представить что-либо в Салон. Легро был принят в Салон, однако участвовал и в «Салоне отверженных».