И вот в тот вечер, когда Биби был ему особенно нужен, бродяга исчез. Никто не знал, куда девался Биби, а Огюст не мог работать по памяти, боясь фальши и сентиментальности.
Но все же сделал попытку, хотя знал, что выбрал неверный путь.
Когда через несколько дней совершенно пьяный Биби ввалился в мастерскую и потребовал еще вина, Огюст понял, что его сомнения были оправданными. Лицо Биби — сама необузданность, а в скульптуре не было и намека на это. Огюст уничтожил все, кроме подбородка, подбородок был почти таким, как надо. Он усадил Биби в углу, у стены, подпер его мольбертом, но Биби сползал на пол. Он дал Биби вина, которое отливал в маленькую бутылку, когда бывал в кафе, в расчете на такие случаи. Биби жадно выпил, ожил, выпрямился.
«Его хватит всего на несколько минут», — подумал Огюст и торопливо принялся лепить. Он нажал костяшками пальцев на переносицу Биби. Но вконец упившийся Биби не испытывал боли и сидел неподвижно. Огюст буквально физически почувствовал под рукой и кровеносные сосуды, и сломанную переносицу, и расплющенную плоть. «Хрящ должен быть мягким, но упругим», — прошептал он про себя. Пройдут недели, а может быть, и месяцы, прежде чем он сможет передать фактуру кожи, изгиб носа, выпуклость век. Сколько неизведанного таится в человеческом лице! Он должен уподобиться анатому. Огюст глубоко вздохнул и опять взялся за работу, но Биби снова сполз на пол, стало ясно, что сегодня уже не добиться от него толку.
Закончился прием работ для «Салона отверженных», а Огюст все еще возился с бюстом и так и не представил работу. Он терзался сомнениями о том, стоит ли вообще заканчивать этот портрет, и, хотя знал, что лучше не показывать его незаконченным никому, все же попросил Лекока взглянуть.
Лекок твердо соблюдал основной закон ваяния: не смотреть незаконченную вещь. Ни разу не заглянул он под мокрую тряпку, которая прикрывала голову между сеансами. Ему было любопытно, и тем не менее просьба Родена его удивила: Роден был не из тех, кто напрасно растрачивает чужое время. Лекок сказал:
— Голова не закончена.
— Знаю-знаю. Но стоит ли продолжать?
— Вы, наверное, никогда ее не продадите. Он очень уродлив.
— Но он такой и есть.
— Таким вы его видите. Боже мой, ну и урод!
У Огюста сжалось сердце, и он готов был разбить голову на тысячу кусков, но Лекок остановил.
— Постойте!
— А что?
— Я хочу посмотреть на него еще раз. — Лекок внимательно осмотрел бюст и заметил: — Вы явно отошли от академических образцов.
— А как отнесется к этому Салон?
— С Салоном у вас тоже будут нелады, как и со Школой изящных искусств. Для вас это имеет значение?
Огюст смутился.
— В мире и так слишком много красивости, и красивости ложной. — Лекок прикоснулся к лицу Биби, пораженный грубым реализмом бюста. — Закончите его, если сможете.
— Вы думаете, что я не смогу?
— Не знаю, — сказал Лекок. — Модель очень трудная.
Огюст изучал голову. Нос выглядел эффектно, но не определял характера всего лица. Сколько он ни раздумывал над этим носом, но решение пока не было найдено.
— Вам нужна была не моя критика, — сказал Лекок, — а мое одобрение.
Огюст ответил:
— Я не уверен в себе.
— Это естественно. Вы из тех, кто вечно не уверен в себе, потому что всегда не удовлетворен своей работой. Вы и рады бы успокоиться, да что-то внутри не дает. А вам не кажется, что нос должен быть совсем без переносицы?
— Без переносицы? — Может быть, это и есть выход. — Я попробую.
— Не сомневаюсь, что вы не отступите. Будете искать, пока не отыщете верный путь. — Лекок улыбнулся. — И тогда пойдете им до конца.
Огюст с новой энергией принялся за работу. Он понял, что главное — не отступать, и примирился с тем, что не попадет в «Салон отверженных».
Французская поговорка гласит: «Только в Школе изящных искусств и есть настоящее искусство». Поэтому публика с самого начала с пренебрежением отнеслась к «Салону отверженных»[28].
В день открытия Огюст отправился в галерею отвергнутых Салоном и, когда услышал взрывы хохота, решил, что это полный провал. Он готов был бежать оттуда, хотя там и не было его работ, но остался. Дега схватил его за руку со словами «хорошо, что мы не выставлялись» и потянул к картине, которая вызывала наибольшие насмешки.
Огюст раздумывал: «С кем же тогда Дега?»
Это была картина Мане «Завтрак на траве». Два хорошо одетых художника сидели на земле рядом с обнаженной женщиной, что и было причиной сенсации. На заднем плане — еще одна женская фигура; женщина была одета, но явно готовилась к купанию. Но именно соседство обнаженной женщины и двух одетых мужчин потрясало публику и вызывало насмешки и крики «Позор!».
28
«Салон отверженных» открылся 15 мая 1863 года в том же Дворце промышленности, что и официальный Салон.