— Мне бы свою мастерскую, — сказал Моне.
— Но ты же все советуешь писать на открытом воздухе, — заметил Фантен.
— Я потому так говорю, что мы стали пленниками наших мастерских, — ответил Моне. — Ведь мы лишены живых красок света, когда пишем в закрытом помещении. Цвет — главное, а цвета меняются, переходят один в другой, приобретают новые оттенки в зависимости от силы и качества освещения. Но, конечно, какую-то работу надо делать и в мастерской.
Дега сказал:
— Моне, пора бы тебе уже усвоить эту истину. Даже наши лучшие пейзажисты Милле, Диаз, Коро редко пишут на пленэре. Если и делают какие-то наброски и рисунки на открытом воздухе, то завершают работу над пейзажами всегда в мастерской. — Дега повернулся к Родену, словно с Моне было покончено. — Роден, ты считаешь, что действительно сможешь здесь работать?
— Выбора нет. Я уже перебрался сюда.
— А чего же тогда ты спрашиваешь нашего совета? — сердито спросил Дега.
— Вы можете сказать, не обманывают ли меня.
— Сколько бы ты ни платил, все равно много.
— Удобств здесь никаких, но работать можно, — добавил Моне.
Дега разозлился:
— Ему придется работать в перчатках, он тут задохнется от печного дыма и все равно отморозит ноги. Да это прямо могила! Он сошел с ума!
— Тут не так уж плохо, — сказал Моне. — Потолок высокий, и хороший свет.
— Но пленэр, — сказал Ренуар. — Что в нем хорошего, как можно в него верить?
Моне ответил:
— Никто не обязан восхищаться тем, что видит. Самое главное — правдиво отображать то, что мы видим, как мы это видим.
— Черт возьми, да если писать, что не нравится, так я бы и не писал, — возмутился Ренуар. — Я не могу заставить себя писать, что мне не нравится.
— Как бы там ни было, — сказал Дега, — а я считаю, что Роден поступает правильно.
— По крайней мере будет собственная мастерская, — упрямо повторил Моне.
— Ну, конечно, — сказал Дега. — Это главное. А добьется ли он успеха — дело второе.
— И все-таки он будет независим, — заявил Моне.
Сам Моне, как ни старался, не мог позволить себе снять мастерскую. Родену повезло. Все несчастье Дега в том, что он считает, будто остается художником, даже если не пишет.
Огюст сказал:
— И незачем мне ждать какого-то чуда, лишь бы было помещение для работы, а рядом я снял комнату. Это удобно.
Далу немедленно расследовал это обстоятельство и доложил:
— Там двуспальная кровать. И маленькая кухня. Признавайся, кто она?
— Это все входит в мою мастерскую, — сердито ответил Огюст.
— Входит-то входит, — продолжал Далу, — а все-таки кто она? Какая-нибудь провинциалочка?
Огюст молчал.
— Разве ты не хочешь познакомить нас с ней? — спросил Далу.
— Не твое дело, — сказал Ренуар.
Далу пропустил замечание мимо ушей:
— Посмотрели бы вы на эту комнату. Там никакой мебели, кроме старой двуспальной кровати, комода и двух деревянных стульев. Все такое неудобное, некрасивое. Может, ты, Роден, аскет? От такой обстановки всякая любовь завянет.
Огюст коротко ответил:
— Я не люблю мягкой мебели, особенно мягких кресел, чтобы в них валяться. Недолго и разлениться.
— Уж не завелась ли у тебя какая «Дама с камелиями»? — поддразнивал Далу.
— Нет, — отрезал Огюст. — Мне не нравится эта пьеса. Сентиментальная чепуха.
— Верно, — подхватил Ренуар. — Глупейшая вещь. Надо обладать талантом Дюма, чтобы заставить поверить в эту историю. Роден, ты все еще работаешь лепщиком?
Огюст кивнул.
— Черт возьми! — воскликнул Далу. — Какой же ты скрытный.
Огюст сердито заметил:
— А о чем тут рассказывать?
— О работе, — ответил Далу.
— Подумаешь, работа декоратора! — взорвался Огюст. — Все такое красивенькое, гладенькое.
— И тошнотворное, — прибавил Дега.
— Вот именно, — сказал Огюст. — Я не верю в то, что делаю, меня эта работа не трогает. Я все делаю в алебастре, и в этом-то и несчастье. Мне надоела зализанность, эти аккуратненькие элегантные фигуры. Я понимаю, почему Микеланджело предпочитал мужское тело. Его куда трудней сделать красивеньким, утонченным, элегантным. А для меня главное — сделать их побольше и хорошо отполировать. Я превратился в последователя самой бездарной школы Фонтенбло[33]. Все должно быть маленьким, округлым. И чтобы никакой индивидуальности, разнообразия, выдумки, никакой души. Мое дело — украшательство. Чтобы все было чинно, благородно, без искры вдохновения. Обнаженные красотки, годные только для евнухов.
33
Школа Фонтенбло — художественная школа, основанная в XVI веке итальянскими художниками (Россо, Приматиччо), приглашенными королем Франциском I для украшения дворца Фонтенбло.