Ренуар грустно улыбнулся и сказал:
— Я тебя понимаю. Друг мой, я прошел ту же школу. В четырнадцать лет я десятками расписывал чашки и блюда в манере Буше. В шестнадцать, когда мое обучение было закончено, приказали расписывать фарфор в стиле Шардена. Затем веера в стиле мадам Помпадур[34]. В двадцать мне прочили большое будущее, я умел расписывать ширмы в какой угодно манере — под Пуссена, Буше или Фрагонара. Никто не мог соперничать со мной. Если бы вы только видели, какие это были прекрасные ширмы! Когда подкопил на Школу изящных искусств и бросил работу, хозяин чуть не обалдел. Сказал мне, что я идиот, что эти ширмы покупают теперь для самых роскошных будуаров в Париже. Говорил, если я начну писать на полотне, то я пропал, я разучусь расписывать все эти ширмы. Но я должен был бросить работу, хотел научиться писать обнаженное женское тело — вот что мне нравится. Хотя в Школе я этому никогда по-настоящему не научусь.
Огюст сказал уже спокойнее:
— Вот почему мне нужна мастерская, пусть даже и неудобная.
Дега горько расхохотался.
— И к тому же кому какое дело, что мы делаем? Да имеет ли значение то, что мы делаем…
— Конечно, имеет, — ответил Фантен. — Вот Мане, например, скоро выставит новую картину — «Олимпия». Я видел ее у него в мастерской. Это новое слово в изображении обнаженного тела.
Дега спросил:
— Она что, без ног и без рук?
— Нет, эта картина понятна каждому. Даже тебе, Дега. Прекрасная обнаженная натура.
— Тебе нравятся вся и все, — съязвил Дега.
— Неправда, — настаивал Фантен. — Мне не нравится Бугеро, Кутюр, Жером, Кабанель, Шассерио[35].
— И все равно ты малокритичен для хорошего художника, — сказал Дега.
— И еще мне иногда не нравится Дега, — добавил Фантен.
— От этого ты не станешь знатоком, — отозвался Дега. — Иногда мне самому не нравится Дега.
Огюст вывел их из конюшни. Ему надоели споры, и к тому же он точно знал теперь, что ему надо. Споры внесли ясность в его мысли. Лучше хоть эта мастерская, чем никакой. И еще ему не хотелось, чтобы они встретились с Розой, которая должна была скоро прийти.
Моне сказал Огюсту:
— Хотя я и вырос в Гавре, но родился неподалеку отсюда.
Огюст заинтересовался.
— И я тоже.
Они сравнили даты и обрадовались, обнаружив, что не только родились неподалеку друг от друга, но и с разницей всего в два дня. Удивило и такое совпадение, что их отцы пошли регистрировать их в ту же мэрию того же района и в один и тот же день. Огюст и Клод Моне отправились проверить, стоит ли мэрия на прежнем месте.
Лекок был недоволен, когда Огюст сообщил ему о новой мастерской. Он посмотрел на незаконченную женскую голову, над которой трудился Огюст, и сказал:
— Это несерьезная причина.
— Разве вам не нравится голова?
— Голова ни при чем. Все дело в девушке.
Огюст смутился.
— Я все знаю об этой мадемуазель, — сказал Лекок. — Какие уж тут секреты. Разве можно скрыть что-нибудь от привратника?
— Что же вы молчали?
— А что я мог сказать? Разве это остановило бы вас?
Кровь бросилась Огюсту в лицо, когда он понял, что Лекок его не одобряет. И Лекок был прав.
— Я совсем не против того, что вы переезжаете, — продолжал Лекок, хотя это не совсем соответствовало действительности: он был очень против, но не хотел подать виду. — Все дело в том, как вы переезжаете. Вы будете обязаны ей, а это может плохо кончиться.
— Я сам себе хозяин, — настаивал Огюст.
— Но вы живете ведь не только рассудком. А чувство ответственности, совесть? Об этом не думаете до поры, до времени, но вы ведь не такой, как большинство людей искусства. Конечно, для вас ваяние превыше всего, но у вас есть еще чувство долга.
— Мэтр, мне нужна девушка.
— Девушка, но не ответственность за нее. Она вам не подходит.
— Я не собираюсь на ней жениться.
— Тем не менее вы не из тех, кто способен поступиться своими обязанностями.
— Она хорошая натурщица.
— И еще она хорошо готовит, хорошая хозяйка и даже, возможно, хорошая любовница. Но вы ей задолжали, и со временем проценты на занятую сумму будут расти. Постепенно ваши плотские чувства будут удовлетворены, погаснут, а она останется, и, как бы вы ни пытались от нее избавиться, вы все равно будете помнить, какую помощь она вам оказала. И тогда обнаружите, что благодарность бывает подчас очень тяжелым бременем.
— Благодарю вас за совет.
34
Помпадур — Антуанетт Пуассон, маркиза Помпадур (1721–1764) — фаворитка французского короля Людовика XV.
35
Бугеро, Вильям (1825–1905) — французский живописец, один из самых популярных представителей салонно-академического искусства.
Кутюр, Тома (1815–1870) — французский живописец салонно-академического направления. Учитель Мане.
Жером, Жан-Леон (1824–1904) — французский живописец и рисовальщик. Представитель салонно-академического искусства.
Шассерио, Теодор (1819–1856) — французский живописец, ученик Энгра, связанный с романтической школой.