— Я изголодалась по тебе. — И, забыв обо всем, она кинулась к нему на шею. — А ты рад, что я приехала, дорогой?
— Мне надо на работу. Нельзя подводить партнера.
Роза растерялась, отвернулась от него.
— Значит, я тебе не нужна?
Он почувствовал раздражение.
— Я прислал тебе деньги на билет. Разве этого мало?
Но когда все его скульптуры прибыли в целости и сохранности — она упаковала их точно в соответствии с его указаниями, — он повел ее обедать в самый дорогой ресторан, какой только мог себе позволить, и в тот вечер наконец обнял ее со своей обычной суровой сдержанностью.
Роза шептала ему в порыве любви:
— Мне так нравится твоя борода, Огюст, она придает тебе благородство.
Он улыбнулся. Его заботило, как она воспримет этот сюрприз — длинную бороду, предмет его гордости. Он прижал Розу к себе.
— Я так беспокоилась за тебя.
— И я тоже, милая Роза.
Чего только она ни сделала, чтобы сохранить его работы, и он благодарен ей. Это было их общее дело, оно объединяло их.
Иногда Огюсту хотелось обменяться мыслями с другом, и он писал Дега:
«Я был „партнером“ Каррье-Беллеза, он этого так никогда и не признал, хотя я усвоил его манеру.
Теперь я „партнер“ Ван Расбурга. Он подписывает наши работы для Бельгии, я — для Франции. Но сейчас нам удается продавать только в Бельгии, хотя прошло немало времени с начала нашего сотрудничества, так что Родены, подписанные Ван Расбургом, появились тут чуть ли не в каждом доме. Может, и к лучшему. Я этими вещами недоволен, но по крайней мере не теряю техники».
Он обрадовался, получив от Дега быстрый ответ:
«Я бы не стал торопиться в Париж. Правда, Вторая империя теперь почила в бозе, и у нас Третья республика, но трудно сказать, которая хуже. Вторая империя была сильным детищем слабого человека, а Третья республика — слабое детище сильного человека.
Имперская библиотека теперь называется Национальной библиотекой, но, по правде говоря, ничего не изменилось. Если прежде разложение охватывало верхушку, то теперь оно охватило все снизу доверху. У нас был император-демократ, теперь — демократическая империя, и трудно сказать, что хуже.
Я наслаждаюсь оперой, тут все только и говорят об этом немце, Вагнере; считается проявлением высшей образованности относиться благосклонно к этому сыну вражеской державы, но, что касается меня, я не разделяю этого поклонения, как и прежде, я предпочитаю Моцарта».
Огюст удивился, почему Дега не писал об их общих друзьях. Но допрашивать друга не имело смысла, тогда наверняка не добьешься ни слова. Осенью 1872 года Дега уехал в Америку навестить родственников. Огюст вновь написал ему уже летом 1873 года, когда Дега возвратился в Париж.
«Надеюсь, ты остался доволен своим путешествием в Америку, — писал Огюст. — Что же касается меня, то бельгийское искусство, по-моему, находится на гораздо более низком уровне, чем наше. Работы, достойные внимания, можно найти в основном в Голландии, и когда-нибудь я надеюсь там побывать, а пока только здешние соборы служат для меня источником вдохновения. Меня, однако, очень интересуют наши друзья. Я слышал, что им по-прежнему нелегко, что художественные критики, как обычно, страдают от разлития желчи и Салон по-прежнему вешает картины тех, кто им не по вкусу, где похуже, но я все же подумываю о том, чтобы выставиться в Салоне.
Наконец-то я снова принялся за работу и, может быть, скоро создам нечто такое, что привлечет внимание. Я все еще не в форме, слишком много сил отдаю „партнеру“, хотя в этом не его вина. И Брюссель тоже не действует на меня вдохновляюще. Это готическая мешанина, есть тут и несколько интересных зданий, но нет разнообразия Парижа, а резьба по камню в большинстве случаев просто ужасает.
Передай привет Ренуару, Моне и Фантену, если встретишь кого из них. Кажется, я наконец примирился с гибелью моей „Вакханки“.
Мне бы так хотелось куда-нибудь съездить, но Нью-Йорк и Новый Орлеан, где ты побывал, для меня недостижимы, как луна. Самое большее, на что я могу надеяться, — это Италия, через год-два. Так хотелось бы взглянуть на „Давида“ и „Моисея“, пока я сам не превратился в Мафусаила».
Дега ответил только в конце 1873 года. Тем временем желание Огюста посетить Италию особенно возросло, но он не сумел скопить денег на поездку. Да, кроме того, и Ван Расбург не смог бы без него обойтись. Он по-прежнему чувствовал себя, как в ссылке, никак не мог найти достойных друзей. «Видимо, старею, и мне становится все безразлично», — думал он. У него не было планов на будущее. Он представил «Человека со сломанным носом»[43] в Брюссельский Салон 1872 года по совету Ван Расбурга, который был в восторге от скульптуры, и хотя работу одобрили — это было первое его произведение, принятое Салоном, — она не привлекла особого внимания. Огюст решил, что надо создавать более крупные вещи, но что? Он был все время подавлен, а разве в таком настроении создашь что-либо достойное внимания? И пессимизм Дега совсем его обескуражил.